Камердинер и егерь подкрались к двери и стали слушать. Циннобер храпел и свистел на самые удивительные лады. Слуги стояли в безмолвном благоговении. Камердинер сказал с восхищением:

– Великий человек наш достойный министр!

С раннего утра начался внизу дома министра ужасный шум. Старая крестьянка, одетая в несчастное, давно уже вылинявшее платье, проникла в дом и просила швейцара сейчас же пустить ее к ее сыночку, маленькому Цахесу. Швейцар объяснил ей, что в этом доме живет его превосходительство господин министр фон-Циннобер, кавалер Зеленого Тигра с двадцатью пуговицами и никого из слуг не зовут маленьким Цахесом. Тогда женщина, радуясь, как сумасшедшая, закричала, что господин министр Циннобер с двадцатью пуговицами – это и есть ее милый сынок, маленький Цахес. На крик женщины и на громовые проклятия швейцара сбежался весь дом, и шум становился все громче и громче. Когда же пришел камердинер, чтобы разогнать людей, которые так бессовестно мешали утреннему сну его превосходительства, женщину выгнали из дому, так как все считали ее сумасшедшей.

Тогда женщина села на каменные ступени противоположного дома и начала плакать и жаловаться на то, что грубые люди не пускают ее к ее милому сынку, маленькому Цахесу, который теперь министр. Вокруг нее собралось много людей, которым она поочередно рассказывала, что министр Циннобер никто иной, как ее сын, которого она называла в детстве маленький Цахес, так что они, наконец, не знали, считать ли женщину за сумасшедшую или думать, что в словах ее есть и правда.

Женщина не сводила глаз с окна Циннобера, и вдруг она разразилась громким смехом, захлопала в ладоши и закричала, ликуя и радуясь:

– Да вот он, вот он мой миленький! Здравствуй, маленький Цахес! Здравствуй!

Все взглянули туда и, увидев маленького Циннобера, который стоял у окна в своем красном расшитом платье с орденской лентой Зеленого Тигра, висевшей до самого пола, так что вся его фигура была отлично видна через раму, страшно захохотали, зашумели и закричали:

– Маленький Цахес! Маленький Цахес! Посмотрите на этого разъяренного павиана, на этого сумасшедшего урода, на этого гнома! Маленький Цахес! Маленький Цахес!

Швейцар и все слуги Циннобера выбежали вон, чтобы посмотреть, чему народ так смеется и радуется. Но едва увидали они своего господина, как закричали, хохоча еще громче, чем остальные:

– Маленький Цахес! Гном! Карлик! Уродец!

По-видимому, только теперь министр понял, что неистовый шум, поднявшийся на улице, относится к нему. Он открыл окно, выглянул на улицу со сверкающими от гнева глазами и начал кричать, злиться, делать от ярости странные прыжки, грозить местью, полицией и тюрьмой.

Но чем больше гневался его превосходительство, тем сильней становился хохот и шум. Наконец, начали бросать в несчастного министра камнями, фруктами, овощами, всем, что было под рукой, и он должен был скрыться.

– Боже великий, – воскликнул в ужасе камердинер, – из окна его превосходительства выглядывал какой-то скверный урод! Что это значит? Как попал в комнату этот карлик?

Он побежал в дом, но так же, как и раньше, нашел дверь спальни министра плотно запертой. Он осмелился слабо постучать. Ответа не было.

Тем временем, Бог знает, каким образом, в народе поднялся глухой ропот о том, что маленький и смешной уродец, стоявший в окне, действительно маленький Цахес, который принял гордое имя Циннобера и возвысился с помощью разной лжи и обмана. Все громче и громче раздавались голоса: «Долой этого зверенка, долой! Стащите с маленького Цахеса министерскую куртку, засадите его в клетку, показывайте его за деньги на ярмарке! Облепите его золотой пылью и сделайте из него детскую игрушку! Долой, долой!» и народ стучался в дом.

Камердинер в отчаянии ломал руки.

– Бунт! Мятеж! Ваше превосходительство, откройте, спасайтесь! – кричал он, но ответа не было, слышен был только тихий стон.

Наружную дверь сломали, народ с диким хохотом ворвался на лестницу.

– Ладно, – сказал себе камердинер и, разбежавшись, изо всех сил толкнул дверь, так что она, скрипя и визжа, соскочила с петель. Но он не нашел его превосходительства, не нашел Циннобера!

– Ваше превосходительство, разве вы не слышите бунта?! Ваше превосходительство, куда это вы!.. Прости мне, Господи, прегрешение, где вы изволите находиться?!

Так кричал камердинер, в отчаянии бегая по комнате, не слыша ни ответа, ни звука, лишь насмешливый отголосок его слов отскакивал от мраморных стен. Циннобер, по-видимому, бесследно исчез. Перед домом стало спокойнее, камердинер услышал низкий и звучный голос какой-то женщины, которая говорила с народом, и увидел в окно, как люди, тихонько переговариваясь между собой, понемногу расходились, бросая на окна значительные взгляды.

– Бунт, должно быть, утих, – сказал камердинер, – теперь его превосходительство, наверное, вылезут из своей щелки.

Он пошел назад в спальню, полагая, что министр, наконец, отыщется.

Он осматривал комнату взором сыщика и вдруг заметил, что из прекрасного серебряного сосуда с ручками, который всегда стоял рядом с туалетом, так как министр очень ценил его, как дорогой подарок князя, торчали совсем маленькие, тоненькие ножки.

– Боже мой, Боже! – в ужасе закричал камердинер. – Если я не ошибаюсь, эти ножки принадлежат его превосходительству господину министру Цинноберу, моему уважаемому господину!

Он подошел ближе и, заглянув в сосуд, воскликнул в великом страхе:

– Ваше превосходительство, ради Бога, что вы делаете там на дне?!

Но так как Циннобер не двигался, то камердинер увидел, какой опасности подвергался его превосходительство, и понял, что теперь нужно отложить всякую почтительность. Он схватил Циннобера за ноги, вытащил его. Но, ах, его маленький превосходительный господин был мертв! Камердинер громко заголосил, явился егерь и прочие слуги, побежали за княжеским лейб-медиком. Тем временем камердинер обтер своего несчастного господина тонким полотенцем, положил его в постель и покрыл шелковыми подушками так, что видно было только его маленькое, сморщенное личико.

Тогда вошла девица фон-Розеншён. Это она успокоила народ, Бог знает, каким средством. Теперь она подошла к бездыханному Цинноберу, а за ней следовала старая Лиза, телесная мать маленького Цахеса. Мертвый Циннобер был красивее, чем ему случалось быть когда-либо в жизни. Его маленькие глазки были закрыты, носик очень бел, рот немного раздвинут кроткой улыбкой, но больше всего привлекали его темные волосы, лежавшие чудными локонами. Девица Розеншён погладила голову карлика, и в эту минуту блеснула в мягком свете красная прядь.

– О, Проспэр Альпанус, – воскликнула надзирательница, сверкая глазами от радости, – великий мастер, ты сдержал свое слово! Судьба его свершилась, и теперь уж не будет позора!

– Ах, Боже мой, – сказала старая Лиза, – это и точно не мой маленький Цахес, тот никогда не был так хорош. Так я, значит, даром ходила в город, и вы нехорошо посоветовали мне, моя милая барышня.

– Не ропщите, старуха, – сказала надзирательница. – Если бы вы как следует исполнили мой совет и не проникли в дом раньше меня, все было бы лучше. Повторяю вам, что этот маленький человечек, лежащий мертвый в постели, несомненно, ваш сын, маленький Цахес.

– О! – воскликнула женщина, сверкая глазами. – Если этот маленький превосходительный господинчик действительно мой сын, то я получу в наследство все эти чудные вещи, весь дом со всем, что в нем есть?

– Нет, – сказала надзирательница, – это навеки потеряно, вы пропустили удобную минуту унаследовать деньги и вещи. Я уже сказала, что вам не суждено быть богатой.

– Это значит, – сказала женщина со слезами на глазах, – что я не могу даже взять моего маленького бедняжку в передник и унести домой? У нашего пастора так много красивых набитых птиц и зверьков, он мог бы набить моего маленького Цахеса, а я бы поставила его в шкаф, как он есть, в красном сюртуке, с широкой лентой и большой звездой на груди, и было бы мне это на память.