Так как дамы уже достаточно обсудили все, что случилось нового в городе, девицы достаточно наговорились о последнем бале у президента и даже согласились насчет требуемой формы новомодной шляпы, а мужчины могли рассчитывать на следующую еду и питье не ранее двух часов, все общество единодушно просило Бальтазара не лишать его такого прекрасного удовольствия.

Бальтазар вынул из кармана тщательно написанную рукопись и прочел ее.

Его произведение, действительно вылившееся с полной силой и жизнью из истинно поэтического чувства, вдохновляло его все больше и больше. Его декламация, становившаяся все более и более страстной, обнаружила жар его любящего сердца. Он затрепетал от восторга, когда тихие вздохи женщин и возгласы мужчин: «Прекрасно! Великолепно! Божественно!» убедили его в том, что все были тронуты его стихами.

Наконец, он кончил. Тогда все воскликнули:

– Какие стихи! Сколько мыслей! Какая фантазия! Какой стиль! Какая звучность! Как мы благодарны вам за это божественное наслаждение, любезнейший господин Циннобер!

– Что?! Как?! – воскликнул Бальтазар.

Но никто не обратил на него внимания, все бросились к Цинноберу, который сидел на диване, как маленький индюк, и скрипел своим резким голосом:

– Пожалуйста, пожалуйста, вы очень любезны, это безделица, которую я наскоро написал в прошедшую ночь.

Но профессор эстетики возгласил:

– Дивный божественный Циннобер! Сердечный друг! По-моему, ты лучший поэт, существующий теперь на земле! Приди ко мне на грудь, о, прекрасная душа!

Тут он приподнял карлика с дивана и начал ласкать и целовать его. Циннобер очень неохотно на это согласился. Он работал своими ножками на толстом животе профессора и все время квакал:

– Оставь меня, оставь, мне больно, я выцарапаю тебе глаза, я откушу тебе нос!

– Нет, – воскликнул профессор, – нет, добрый друг мой, ты слишком скромен!

Мош Тэрпин встал из-за карточного стола, взял ручонку Циннобера, пожал ее и очень серьезно проговорил:

– Дивный юноша, мне слишком мало говорили о том высоком гении, который тебя воодушевляет!

– Кто из женщин, – воскликнул профессор эстетики в совершенном экстазе, – вознаградит великого Циннобера поцелуем за его стихи, выражающие глубочайшее чувство любви!

Тут поднялась с места Кандида, с пылающими щеками подошла к карлику, опустилась перед ним на колени и поцеловала его в противные синие губы.

– Да! – воскликнул тогда Бальтазар, внезапно охваченный каким-то безумием. – Да, Циннобер, божественный Циннобер, ты сочинил глубокомысленное стихотворение про любовь соловья к пурпуровой розе, тебе принадлежит та дивная награда, которую ты получил.

Сказав это, он потащил Фабиана в соседнюю комнату и сказал ему:

– Сделай одолжение, посмотри на меня пристально и скажи мне откровенно и прямо. Действительно ли я – студент Бальтазар, и точно ли ты – Фабиан? Находимся ли мы в доме у профессора Моша Тэрпина, спим мы или одурели? Ущипни меня за нос или хвати меня хорошенько, чтобы я, наконец, проснулся и избавился от этого проклятого колдовства…

– Как ты должен был страшно завидовать и ревновать, когда Кандида целовала этого малютку, – сказал Фабиан. – Но ты должен, однако, сознаться, что его стихи были великолепны.

– Фабиан, – воскликнул Бальтазар в величайшем удивлении, – да что же ты говоришь?!

– Конечно, – продолжал Фабиан, – стихи малютки были прекрасны, и он заслужил поцелуй Кандиды. Вообще, в этом странном человечке есть, по-видимому, много такого, что поважнее красивой наружности. Впрочем, что касается его лица, то оно уже не кажется мне теперь таким гадким, как прежде. Во время чтения стихов его лицо пылало вдохновением, так что он часто казался мне приятным и стройным юношей, несмотря на то, что он едва доставал до стола. Отбрось свою глупую ревность и радуйся, как радуется один поэт другому.

– Как?! – в страшном гневе воскликнул Бальтазар. – Я еще должен радоваться этому проклятому колдуну, которого я хотел бы размозжить кулаком?

– Ну, да, – сказал Фабиан, – ты потерял всякий смысл. Но вернемся в зал, там происходит что-то особенное, я слышу громкие знаки одобрения.

Бальтазар машинально пошел в зал за другом. Когда они вошли, профессор Мош Тэрпин стоял один среди комнаты, держа в руках инструмент, которым он только что производил какой-то физический опыт, и лицо его окаменело от удивления. Все общество столпилось вокруг маленького Циннобера, который стоял на цыпочках, опираясь на палку, и с гордым видом принимал знаки одобрения, которые со всех сторон на него сыпались. Все снова подошли к профессору, который сделал еще один премиленький фокус. Как только он кончил, все опять окружили Циннобера, восклицая: «Прекрасно, великолепно, дорогой господин Циннобер!»

Наконец, сам Мош Тэрпин подскочил к карлику и закричал, в десять раз громче всех остальных:

– Прекрасно, великолепно, дорогой господин Циннобер!

В числе общества находился молодой принц Григорий, который тоже приехал учиться в университете. Принц отличался самой очаровательной внешностью и, кроме того, его обхождение было так свободно и благородно, что ясно обличало его высокое происхождение и привычку вращаться в высших кругах.

И вот принц Григорий не отходил от Циннобера и безмерно хвалил его, как прекраснейшего поэта и самого искусного физика.

Странное зрелище представляли они, находясь вместе. Рядом с прекрасной фигурой принца странно поражал этот необычайный человечек, который едва держался на своих тоненьких ножках, высоко задирая свой длинный нос. Взоры всех женщин были обращены не на принца, а на карлика, который то поднимался на цыпочки, то опять опускался и раскачивался от этого, как какой-нибудь картезианский чертик.

Профессор Мош Тэрпин подошел к Бальтазару и сказал:

– Что скажете вы моему питомцу, моему дорогому Цинноберу? За него говорит очень многое, и теперь, когда я хорошенько к нему присмотрелся, я подозреваю, что судьба его должна была быть очень интересна. Священник, который его воспитал и рекомендовал мне, выражался очень таинственно об его происхождении. Обратите внимание на его благородную осанку и непринужденные манеры. Он, наверное, княжеской крови, а, может быть, даже и королевский сын.

В эту минуту доложили, что подан ужин. Циннобер неловко проковылял к Кандиде, смело подхватил ее руку и повел ее в столовую. В безумной ярости несчастный Бальтазар бросился вон из этого дома и в ночной темноте бежал домой среди бурного ветра и ливня.

Глава 4

О том, как итальянский скрипач Сбиокка пригрозил Цинноберу засунуть его в контрабас, а референдарий Пульхер никак не мог получить места в министерстве иностранных дел. – О таможенных чиновниках и задержанных чудесах. – Очарование Бальтазара посредством набалдашника.

На большом мшистом камне в самой глухой части леса сидел Бальтазар и задумчиво смотрел в глубину, где пенящийся ручей шумел, пробираясь между обломками скал и густым кустарником. Темные тучи носились по небу и спускались с гор; шум деревьев и вод звучал, как глухие стоны, и тут же слышались крики хищных птиц, поднимавшихся из чащи к широкому своду небес, теряясь в проносившихся тучах.

Бальтазару казалось, что он слышит в дивных голосах леса безутешные жалобы природы, что сам он должен изойти в этих жалобах, и все его существо состоит из чувства глубочайшего безысходного горя. Сердце его разрывалось от боли, и пока горячие слезы падали из его глаз, ему казалось, что на него смотрят духи лесного ручья, простирают из глубины свои снежно-белые руки и манят его в прохладную бездну.

Тогда пронесся по воздуху из широкой дали веселый звук рогов и спустился в грудь его, утешая; в ней проснулось стремление, а вместе с ней и сладостная надежда. Он осмотрелся вокруг, и пока звучали рога, зеленые сени леса показались ему не так уж печальны, шум ветра и шелест листьев – не так уже жалобны. Он заговорил.