Он вновь коснулся этого облака. Его худшие опасения начинали сбываться. Облако стало плотным и постепенно накрывало собой всех присутствующих. Единственными, кто еще не попал под этот гнетущий покров, были Кларк МакАлистер и Брюс Кингсли. Их силуэты словно плавали в этой тьме, но не касались ее.

Старик понял, что, возможно, это его единственный шанс. Он сосредоточился на их фигурах и послал первый импульс. Ответом ему была волна боли и горечи. Но чернота вокруг них как будто стала менее плотной. Это вселило в него призрачную надежду на успех...

Но первый ход в этой партии ему сделать так и не удалось. Удар, который он получил сразу после того, как отец Райли изрек свое кислое «Амено», едва не вышиб из смотрителя дух. В глазах потемнело, воздух стал густым, как деревенская сметана. Он покачнулся и едва не рухнул на скамейку, но в последний момент успел выставить руку. Грудь под рубашкой вздымалась с невероятным усилием, а опадала так резко, будто на нее надели жесткий резиновый корсет.

Где-то далеко закричала женщина, и звук ее голоса стал приближаться к Харону, напоминая несущийся навстречу локомотив. Вскоре он со всей силы врезался ему в уши, и старика отбросило на спинку скамьи. Он почувствовал боль в области поясницы, но она оказалась также где-то далеко. Такое с ним уже бывало, и он подолгу не мог как следует разогнуться.

Но в этот раз все грозило вылиться в нечто более серьезное. И если он не предпримет что-нибудь конкретное в самое ближайшее время, то, вполне вероятно, так и останется подыхать на этой скамье... А может, оно и к лучшему? Какая разница когда — сегодня или через неделю...

Он даже как-то обмяк, ощущая, как время мягко обтекает его. Идея оставить все как есть повернулась к нему своей положительной стороной.

Но внезапно внутри сработал некий предохранитель. Его щелчок гулко шарахнул по мозгам, приведя их тем самым в надлежащее состояние. На второй удар он отреагировал без заминки. Выхватив из смолянисто-черной жижи два мужских силуэта, он направил в их сторону всю энергию, что успел впитать за сегодняшний день. И тут словно молот опустился на его голову. Мгновение он видел лишь ослепительную пелену, которая так же резко сменилась тьмой. Падая на скамью, он успел подумать: «Работа выполнена, я свободен...»

* * *

Первой закричала Азалия МакАлистер. Ее голос был хриплым, а выглядела она как гарпия. Ее покрасневшие от слез глаза яростно сверкали и буквально въедались в лица четы Кингсли.

— Подонок! — завизжала она, брызгая слюной. — Лучше бы ты родился мертвым! Проклинаю вас всех! Все-е-ех!

Над кладбищем повисла тишина. Было слышно даже натужное дыхание отца Райли, застывшего с открытым ртом, в котором застряло его лживое «Амено». Пауза длилась не больше двух-трех секунд, но всем присутствующим показалось, что она тянется вечность, пока Джулия Кингсли не разорвала тишину ответным воплем.

— Ты проститутка — дочь проститутки и мать проститутки! — Ее визг грозил перерасти в ультразвук. — Твою дочь ждал публичный дом...

То, что произошло в следующее мгновенье, позже обрастет множеством подробностей, но суть останется неизменной. Брюс Кингсли, не тратя времени на замах, влепил жене увесистую пощечину. Звук соприкосновения ладони со щекой был настолько звонкий, что его эхо, казалось, услышали в городе. А после вновь над кладбищем растеклась напряженная тишина.

Все смотрели на главу клана Кингсли. На лицах людей, независимо от принадлежности к тому или другому семейству, читалось неприкрытое изумление. Все в городе знали, как Брюс уважал и любил свою жену. Этого у него, конечно, не отнять. И ударить ее прилюдно, на похоронах своего младшего сына... было выше понимания толпы. Все смотрели на Брюса, который не сводил безжалостного взгляда с красного пятна, пылающего на щеке Джулии. От маленького продолговатого следа, оставленного внутренним ободком перстня. Его глаза внезапно увлажнились, и две слезинки проложили дорожки на изможденном горем лице.

Он повернулся к Кларку МакАлистеру. Их взгляды встретились, но впервые в них не оказалось ни желчи, ни злости, ни снисхождения. Только боль и сострадание. В эту секунду они были одним существом. Одной сущностью.

Кларк МакАлистер коротко кивнул, как бы передавая инициативу человеку, которого ненавидел большую часть своей жизни. Борис кивнул в ответ и повернулся к толпе.

— Сегодня мы хороним... наших детей. — Его голос звучал твердо и громко. На скулах плясали желваки. — Это результат многолетней вражды двух семей, имеющих одни корни. Это плоды нашей ненависти друг к другу. Всходы нашей непролазной глупости. Мы хороним наших любимых детей — самое дорогое, что было у нас в этой жизни. В том, что они полюбили друг друга, не было ни нашей вины, ни нашего участия. Но мы целиком виновны в их гибели... и я требую, чтобы каждый из присутствующих, кто вложил в эту ненависть свою лепту, сегодня осознал вину. Тебя, дорогая, это касается в первую очередь.

Он наклонился к жене и мягко прикоснулся подушечками пальцев к ушибленной щеке. Пятно на ней начинало приобретать форму широкой мужской ладони. Слезы градом лились из глаз Джулии Кингсли. Что-то сломалось в ней. Будто пощечина расколола сосуд, полный грязи и злобы. Харон сказал бы, что она теперь не опасна.

— Согласись, Джул, ведь это мы с тобой погубили их. — Он провел рукой по ее волосам, которые она часто подкрашивала, скрывая седину. Джулия накрыла его ладонь своей и спрятала в ней лицо. — Мы столкнули их с этой проклятой крыши.

По-прежнему пряча лицо в ладони мужа, Джулия кивнула, и плечи ее затряслись от рыданий.

— Больше подобной ошибки мы не повторим, — тихо, будто разговаривая с самим собой, произнес Брюс. — Больше никогда, покуда мы живы...

Старый кладбищенский смотритель не видел, как остатки черного облака подхватил ветер и унес в одному ему известном направлении.

* * *

Старик очнулся поздно вечером, когда полная луна зависла над кладбищем. Он нашел в себе силы встать с постели, куда его бережно перенес Квазимодо, набить трубку душистым табаком и выйти на крыльцо своей ветхой хибары. От вспыхнувшей спички в глазах плясали «зайчики», но как только зрение привыкло к темноте, Харон увидел мягкое зеленоватое свечение от могил.

Он глубоко затянулся, краем глаза наблюдая за пляской теней в том самом конце кладбища. Он о многом мог бы поведать людям, да только вряд ли его кто-нибудь услышит.

Человечество потеряло уважение к неведомому...

Александр ЮДИН

ФАТУМ

Борис Глебович Василисков по праву мог считать себя состоявшимся человеком. Нет, в самом деле, бизнес его колосился и поросился, дети обучались за рубежами Отечества в престижных заведениях и возвращаться не собирались, супруга и обе любовницы катались как сырные головки в сливочном масле его щедрот. Что еще нужно мужчине, чтобы встретить старость?

А последняя, увы, была не за горами. Шестьдесят лет, это не кот начихал. Рубежный возраст. По жизни Борис Глебович всегда был лидером. За эти годы он успел с выгодой поруководить плодоносной областью, а потом, обзаведясь первоначальным капиталом, создал собственный бизнес. Создал, возглавил и расширил.

Но шло время, и нужда лично держать руку на пульсе обширного бизнес-хозяйства отпала. Выпестованные им управленцы вполне справлялись с возложенными обязанностями, Василискову же оставалось распределять дивиденды по офшорам. Дело, в общем-то, приятное. То есть, казалось бы, живи и радуйся. Но Борис Глебович был натурой неугомонной, деятельной и к праздности не привык. А какими-либо побочными интересами он так и не обзавелся. Книжек Василисков отродясь не читал, искусством, даже яйцами Фаберже не интересовался, спорт ему стал уже не по возрасту. Короче говоря, он немного заскучал.