— Какой-то вертолет в «мертвой петле». Не знаю...

— Что за вертолет? Опишите подробнее.

— Я не смотрел фотографий, я читал только протокол осмотра, — вяло отозвался «без пяти минут Плевако».

— Похвально, Станислав Гордеевич! — воскликнул я, удерживая себя от того, чтобы выдать ему грустную ухмылку. — Похвально... Сегодня я встречаюсь с Викторией Львовной. Передать ей что-нибудь?

— Да. Скажите, что я думаю о ней ежесекундно...

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Взгляд ее был затравленным, потухшим, не лишенным определенной нервозности; цвет лица, несмотря на то что прошло больше суток с момента задержания, не изменился ничуть. Одета она была в ту же одежду, что у меня в офисе, в свое последнее посещение; на умытом лице я не увидел и следа косметики.

Дубровин поднялся из-за стола, зачем-то откашлялся в кулак.

— Я оставлю вас ненадолго, — объявил он. — Общайтесь.

Я удивился:

— Не ты ли утром обещал собрать здесь всю прокуратуру сегодня?

— Нет. Ты это сам предлагал, — напомнил он. — Мы, Пан, знакомы уже тыщу лет, и я уверен на все сто, что в моем присутствии прямого диалога между вами не будет. Но ты так или иначе получишь всю нужную тебе информацию. Путем сопоставления уже известных тебе одному фактов и тех недомолвок, которые прозвучат, а точнее, НЕ прозвучат вскорости. Поэтому мне полезнее не тратить попусту драгоценное время, а заняться другими делами.

Я картинно прижал руку к груди:

— Спасибо, друг!

— Не паясничай, — Дубровин поморщился. — И на всякий случай: конвой за дверью...

Он вышел, Белецкая подняла на меня зеленые глаза, полные искренней надежды.

— Иван Петрович, заберите меня отсюда, — взмолилась она и вслед за этим фыркнула: — Ведь тут никакой жизни: ни половой, ни общественной!

Я смотрел на свою клиентку и завидовал ее нервной системе: даже в критической ситуации Виктория продолжала упрямо гнуть из себя дурочку.

— У меня сегодня состоялся разговор с Изольдой Борисовной, — поставил я ее в известность. — Говорили о вас. Беседа была теплой и откровенной.

Взгляд ее оставался прежним. Вот только лицо сделалось совершенно серьезным, и украсила его грустная улыбка.

— Простите меня, — сказала она. — Простите, что позволила себе водить вас за нос. Но это произошло само собой, по привычке.

— Круглова открыла мне истоки этой привычки. Но объясните, для чего нужна такая линия поведения? Ведь у вас нет врагов. Об этом уверенно заявили все, кто с вами близко знаком.

— И я подтверждаю их слова: явных врагов нет. Однако никто не может быть уверенным в существовании тайных противников. Как видите, у меня таковые отыскались. Но кто эти люди, ответить не могу — не знаю.

— Как насчет Клопа?

— А что Клоп? — Белецкая как-то безучастно пожала плечами. — Он просто мешок с опилками, который кто-то неизвестно зачем поставил на верхнюю полку в чулане. Рано или поздно эта полка не выдержит массы опилок и проломится под ними.

— Но очень злопамятный, этот мешок с опилками. Вы ничем не могли его разозлить? Насколько мне известно, вы не откидывали Клопу ежемесячные суммы. Как вам удалось с ним договориться, Виктория Львовна?

— Можно я не буду отвечать на этот вопрос? Я могу поручиться чем угодно, что к моей проблеме он не имеет никакого отношения. Честно, Иван Петрович.

— Как хотите, можете не отвечать, — сделал я короткий вздох. — А свой магазин на Крушинского вы сами переписали? Без всякого давления?

— Что за странное предположение! — удивилась Виктория. — Конечно, сама.

— Зачем?

— Как вам объяснить... Это что-то вроде свадебного подарка. У меня нет родителей, у него тоже. Будь живы те или другие, они не оставили бы нас без сюрприза к свадьбе. А так, на правах старшей, я сочла себя обязанной презентовать свой магазин. Нам обоим.

— Но, если положа руку на сердце, а?

— Ну, если руку на сердце... Нужно смотреть правде в глаза: между нами говоря, юрист он никакой. И рассуждала я так: если Стаса сможет увлечь занятие бизнесом, то он, возможно, похоронит свою юриспруденцию в свинцовом гробу и попробует добиться чего-то в жизни на ниве коммерции. И не обязательно заниматься цветами. Не понравится — магазин всегда можно продать и начать новое дело.

— Никак не могу понять, для чего он вам, — проговорил я медленно.

— Магазин?

— Да нет, Виктория Львовна. Я Крушинского имею в виду.

— Ну, знаете! — возмутилась Белецкая. — То, что вы работаете сейчас на меня и для меня, не дает вам права...

Неожиданно она осеклась, лицо ее снова сделалось мягким. Она закончила:

— Добрый он. Добрый и застенчивый. Ну, как ребенок.

— До чертиков ревнивый ребенок, — поправил я.

Она опять улыбнулась:

— Это лишний раз доказывает, что он ко мне более чем просто неравнодушен.

Я достал два дежурных «чупса», молча протянул один Виктории. Она взяла карамельку, я развернул свою.

— Когда вы приняли решение отказаться от его услуг? — спросил я.

— Вчера. Сразу после того, как подписала договор.

— Зачем же тогда подписывали?

— Не хотела с ходу объявлять Стасу о его несостоятельности. Решила в следующую встречу подготовить его как бы издалека, подвести к тому, чтобы он сам предложил поменять юриста.

— Но делать этого вам не пришлось?

— Вы правы, не пришлось. Сегодня Стас сам завел разговор о смене адвоката. Признался, что такого серьезного дела ему не поднять. У меня просто гора с плеч свалилась: я не хотела, чтобы он заподозрил меня в том, что я считаю его полным профаном в своем деле.

— А до этого вы разве гимны ему пели?

— Нет, конечно. Но после каждой следующей неудачи старалась обнадежить, кивала на неопытность... Иван Петрович, вы виделись с ним сегодня?

— Да, совсем недавно.

— Он просил что-нибудь передать?

— Естественно. Говорил, что думает о вас ежесекундно.

Она достала из кармана платок, промокнула повлажневшие глаза.

— Передайте ему то же самое. Я тоже постоянно думаю о нем... Иван Петрович, умоляю, ускорьте выяснение обстоятельств! Я прошу, нет, я требую!.. Здесь жутко. В камере духота, постоянно накурено, соседки — просто монстры какие-то. Одна с первых минут пытается добиться со мной близости. Остальные каторжанки лишь посмеиваются — им забавно, видите ли! До открытых посягательств дело пока не дошло, но я больше чем уверена, что в худшем случае они перестанут просто ухмыляться и придут на помощь своей товарке... Мне страшно, Иван Петрович!

— Не нужно думать о плохом, — неудачно попытался я ее успокоить. — Срок задержания истекает завтра, завтра вы будете уже на свободе.

— Но если судья выдаст санкцию на арест?!

— Сомневаюсь. Прокурор — рыбина тертая, он прекрасно понимает, что вас элементарно, причем не слишком-то и ловко подставили. Скорее всего, завтра вас выпустят под подписку о невыезде:

— Но кому я могла помешать?! — воскликнула Виктория в отчаянии. — Ведь я ни с кем не вела серьезных дел. Серьезных настолько, чтобы из-за них можно было пойти на убийство.

— Давайте поговорим о фужере с вашими отпечатками, — предложил я.

— Сергей Валерьянович показывал его. Вчера, когда меня задержали. Знакомая вещь, но где я могла видеть ее, никак не вспомню.

— А что вы можете сказать о ресторане «Три вопроса»? Просто три вопросительных знака подряд.

— Ну как же, конечно! — Лицо Белецкой внезапно просветлело. — Мы со Стасом ужинали там один раз, чуть больше месяца назад. Ресторан тогда только-только открылся, — она резко умолкла и всплеснула руками: — Точно! Бокал из этого ресторана. Но... Вы ведь не думаете, что это Стас его украл, а потом подбросил на место преступления! Правда не думаете, Иван Петрович?

— Если честно, то я пока не знаю, что и думать, — ответил я, заметив, как Виктория снова внезапно погрустнела. Я поинтересовался: — Что с вами?

— Вспомнила тот день, — тихо отозвалась она. — Я надела тогда свое самое любимое платье...