3

— Итак, — вернулся Сухарев к разговору, когда Надежда Соколова оставила их наедине. — Итак, что мы можем узнать о Веронике, как там ее? Пордеа?

— Вы поймите, начальник, — неожиданно зачастил Доб-кявичус. — Я влюбился, как последний дурак! Вероника обещала меня с собой во Францию забрать! Она давно уже оформила фиктивный брак и свой выезд за рубеж в любое время. А мне она обещала при выезде на жительство, устроить во Франции выставки моих картин с участием знаменитых продюсеров. Слава Миши Шемякина мне покоя не давала, вот я и подумал, что если будет несколько европейских выставок, то вполне возможно стать настоящей величиной на обмельчавшем фоне западных художников! Но я же не просто так! Я действительно влюбился и готов был для нее...

— Постой, постой, — одернул художника Алексей. — Ты познакомился с девушкой, влюбился, показал ей свои работы, и она предложила сделать несколько выставок в европейских галереях?

— Нет, все было совсем не так, — возразил Добкявичус. — Она увидела здесь в лаборатории мои фотографии драгоценностей Людмилы Ильиничны и заставила меня...

— Заставила?!

— Нет, я сам! Но она такая... Я никогда таких не встречал...

— Значит, так, — вернулся к исходной позиции Сухарев. — Твоя знакомая увидела фотографии драгоценностей, расспросила, где такое чудо, в каких руках, и попросила, скорее всего через постель, проникнуть в квартиру под видом ассистентки. Так?

Фотограф молча кивнул и затравленно взглянул на допрашивающего оперативника:

— Знаете, вынудила меня даже план ограбления составить. Я сделал это. Но потом Вероника сказала, что у меня ничего не получится, что у меня шарма не хватает. Притом и домработница, и хозяйка квартиры меня отлично знают. Она сказала, что попросит Леню Слепака помочь.

— Это кто еще такой? — с деланным равнодушием спросил Алексей.

— Он москвич, из приблатненных, но, думаю, у него для ограбления тоже ума не хватило бы. Скорее всего, Леня из Одессы кого-то пригласил.

— Откуда ты знаешь?

— Так он прямо отсюда, из мастерской, в Одессу кому-то звонил, — пожал плечами фотограф. — Там воров хватает, и кто-то действительно клюнул на нешухерную наводку.

— Какую наводку? — поперхнулся Сухарев.

— Ну, то есть без шухера и кипеша.

— Да ты и сам в приблатненные метишь, — ехидно улыбнулся Алексей. — А художник — погоняло как раз для тебя. Так что суши сухари.

— Меня посадят? — вскинул глаза на Сухарева фотограф. — Но я ведь не принимал участия в ограблении!

— Да? А кто Веронику ассистенткой устроил? А кто план ограбления составлял? То есть готовил для себя дорогу на запад, рассчитывал на долю за безоговорочное и добровольное участие.

— А если как-нибудь по-другому? — поднял глаза Добкявичус. — Я ведь тоже добровольно вам все рассказываю.

— Что ж, можно и по-другому, — согласился Алексей. — Только давай мне Веронику Пордеа и ее друга...

— Леня Слепак.

—...да, Леню Слепака прямо сейчас. Вот тогда можно будет рассчитывать на реальные два года условно. Впрочем, это только суду решать. От меня же будет доклад о явке с повинной — это реальная помощь.

— Я хочу «по-другому», — обрадовался фотограф. — Дело в том, что оба они обещали приехать прямо сюда. Я ведь им здесь целый фотоальбом показывал: где и что в квартире находится. Леня даже сам интересовался — где и что находится. Если он участвовал в ограблении, то неудивительно, потому что подробно все изучал, хоть и по фотографиям. А сейчас они опять ко мне собирались приехать, только немного позже.

— Что-о-о? — взревел сыскарь. — И ты до сих пор молчал! Где у тебя телефон? Где телефон, спрашиваю? Надо наряд вызывать.

Добкявичус проводил Сухарева к телефону, а тот по дороге обдумывал и анализировал полученную информацию. Видимо, грабители — не москвичи. Таких хватает, выезжают на скок в Москву или в Ленинград. Если это одесситы — таких быстро обнаружим. Потому что в горячих точках, где собирается цвет воровского мира, у муровцев есть свои «наседки». А в Одессе даже кое-кто из законников информацией делится. В общем, поработать есть над чем. Но цепочка потянулась реальная и крепкая. Важно, чтобы не порвать эту цепочку. С другой стороны, у оперативников есть пока покров невидимости. Если Слепак участвовал в ограблении, то пока что он уверен в своей безопасности, иначе слинял бы куда-нибудь на периферию или просто на дно упал.

Оперативники прибыли раньше предполагаемых участников ограбления, но те тоже не заставили себя ждать и оба явились к Добкявичусу, ничего не подозревая. Задержание прошло, в основном, довольно буднично. Лишь Леня Слепак не сдержался и прошипел, обращаясь к фотографу:

— Я тебе, латышский стрелок, глаз на жопу натяну!

Такое заявление много о чем говорило. Однако Слепак никак не вписывался в словесное описание грабителей. Что же делать?

Но удача никогда не отворачивается от тех, кто много, усиленно и плодотворно работает. Неважно, в какой ситуации, под каким ракурсом и над каким предметом проводилась работа, но если в работе присутствовала творческая искра, то можно на девяносто девять процентов быть уверенным в успехе.

Слепак несколько дней упрямился, на допросах вел себя вызывающе, но это ничего не изменило. Впрочем, изменило, только не в его пользу. Когда на очередном допросе он снова стал обвинять Добкявичуса в продажности и стремлении свалить все на другого, Сухарев в специально замедленном варианте стал раскладывать перед Леней фотографии, сделанные Добкявичусом на квартире Алексея Толстого.

— Ну и что, — посмотрел исподлобья на сыскаря Слепак. — Я уже говорил вам, что не раз видел эти фотографии у Добкявичуса в лаборатории. Он сам все фотографировал, все обмозговал, даже меня сблатовать пытался, но он просто рамсы попутал.

— Рамсы попутал, говоришь? — усмехнулся Сухарев. — Значит, ты картежник?

— Ну, допустим, — нахмурился Леня. — Но при чем тут дело, которое вы мне шьете внагляк?

— А вот при чем, — продолжал усмехаться Сухарев. — Тебе этот стос с обрезанным краем знаком?

Сыскарь аккуратно выложил перед Леней колоду карт с особо обрезанным краем. Так делали только настоящие «игровые». По обрезанному особым образом краю, игровой мог определить на ощупь, что за карта у него в руках. Исход игры зависел только от того, какой партнер перед ним сидит. Если лох, то быть тому обутым, разутым и обыгранным в пух и прах. Если попадался такой же игровой, то оба расходились после первой игры — игрок игрока чует издалека.

— Так вот, Леня, заначку дома надо было устраивать не в старых прохорях. Это уже вышло из моды. Во всяком случае, эти цацки там точно не к месту были, — Сухарев бросил на стол перед Слепаком пару сережек с изумрудами и золотую заколку мужского галстука с бриллиантом.

Леня сидел перед сыскарем, ничего не говоря, просто уставившись остекленевшими глазами на спрятанные в старый сапог золотые безделушки и подметную колоду карт.

— Видишь, Ленечка, твоя версия не канает. У фотографа рыльце в пушку — не отрицаю, но откуда у тебя в заначке некоторые из золотых цацек взялись, которые Добкявичус раньше отснял, еще в квартире Людмилы Ильиничны? Или будешь утверждать — мы подбросили? Значит, так, Ленечка, пора колоться. Или ты на всю оставшуюся жизнь в Ванинский порт под фанфары загремишь. Уж я, будь уверен, постараюсь тебя устроить. Выбирай!

Сухарев давно заметил, что когда перед преступником возникает реальный выбор, то практически никто не желает страдать за идею: воровство — это не политика, и своя шкура дороже, чем какой-нибудь корефан по нарам.

Так получилось и на этот раз.

— Не я брал эту хату, начальник, зуб даю! — поклялся Слепак. — Я, в натуре, только на стреме у подъезда был, за что и получил цацки. А тех корефанов я даже не знаю. Они меня сами нашли.

— Кому ты звонил по этому номеру? — сыскарь бросил на стол перед Ленечкой карточку с обозначенным на ней телефонным номером.