Она точно помнила, что в сейфе лежали книги. Может, мать Катерина забрала с собой? Могла Кэрри сказать с уверенностью, что монахиня уходила с пустыми руками? Да, но, с другой стороны... Память — удивительная штука. Кэрри помнила, что руки у матери Катерины были пусты, она ничего не доставала из сейфа, только прикрыла дверцу. Но подумав, что монахиня забрала книги, Кэрри сразу «вспомнила», что в руке она держала стопку, довольно высокую.

А если еще подумать? Кэрри стояла у сейфа, не в силах сделать ни шага. Что-то происходило с ней, будто кадры немого, но цветного фильма менялись в голове — память это была или игра воображения?

Она еще раз заглянула в сейф, но там по-прежнему было пусто, и Кэрри прикрыла дверцу, подумав: «Почитаю, а потом еще раз загляну. Может быть...» Что?

Возвращаясь к столу, Кэрри представила... Нет, это точно невозможно. Разыгралась фантазия. Но все же... Она вообразила, что, открыв сейчас тетрадь, увидит другой текст, не тот, что читала четверть часа назад, и не тот, что пересказал вчера Дэниел.

Она с опаской взяла тетрадь в руки и, плотнее усевшись в кресло (боялась упасть, если увидит?..), открыла первую страницу. «Я знаю, что ночью случится пожар». Все верно.

Глубоко вздохнув, Кэрри просмотрела уже прочитанное и перешла к третьей странице, написанной другими чернилами. Первые две — темно-синими, а третья — ядовито-зелеными, выгоревшими за много лет, но когда-то наверняка яркими.

* * *

«Я могла и не прийти к нему на помощь. Или не увидеть, что с ним происходит, — я смотрела в другую сторону, а он не кричал. Или могла попытаться ему помочь, и ничего бы не получилось. Или, наконец, он мог не ступить на провалившуюся под ним крышку люка.

Когда я обернулась и увидела, как он падает, нелепо размахивая руками и глядя на меня полными страха глазами, я увидела одновременно и то, как разглядываю глиняные фигурки в витрине, понятия не имея, что происходит за моей спиной, и увидела, как протягиваю ему руки, но не успеваю, и голова его скрывается в темной глубине, и еще увидела, как он спокойно обходит злосчастную крышку злосчастного уличного люка, делает несколько шагов, оборачивается и о чем-то меня спрашивает, но слов я не слышу, я бросаюсь ему на помощь и перехватываю руку, когда тело его уже внизу, будто перерубленное надвое.

В конце концов я его вытащила. Не сама, на мои крики сбежались люди, не знаю, откуда они взялись, только что не было ни одного прохожего, и сразу набежало столько, что меня оттеснили, руки Пита перехватили, и трое сильных мужчин так его дернули, что он вылетел из люка, будто пробка из бутылки. Я стояла рядом, потирала ладонь, сильно болевшую от напряжения, а Пит растерянно улыбался, отряхивал пиджак и смотрел на меня странным взглядом, будто хотел сказать: «Ничего этого не было, тебе показалось, все нормально, Эшли».

«Вам нужна помощь, мистер?» — спросил один из мужчин.

«Нет, спасибо, все в порядке», — пробормотал Пит, не сводя с меня взгляда.

«С этими люками прямо беда! — заверещала толстая старуха, подошедшая к самому краю и глядевшая вниз, будто увидела там черта. — Когда-нибудь кто-то поплатится головой! Эй! Позовите полисмена, нужно поставить заграждение!»

«Надо положить крышку люка на место, вот и все, — буркнул мужчина в котелке, смотревший на суету с рассеянным видом. — Сто лет здесь канализация, и никто не падал, просто у вас такое счастье, мистер», — обратился он к Питу, но тот подошел ко мне, взял под руку и повел по тротуару в сторону магазина «Энди и Кук».

Я обернулась, когда мы заворачивали за угол, и сердце дрогнуло, потому что улица была пуста, ни одного прохожего, и куда они все делись, только что человек двадцать суетилось вокруг, а тот, в цилиндре, даже если отправился по своим делам быстрым шагом, не успел бы пройти и квартала.

Крышка люка лежала посреди тротуара, и черный зев канализационного колодца выглядел прищуренным глазом, глядевшим нам вслед с неоправданной обидой.

«Постой», — я хотела остановиться, но Пит потянул меня, пальцы у него крепкие, я шла и повторяла: «Постой, погоди». Остановился он перед светофором, я обратила внимание, как много на этой улице людей, и машины тоже двигались в обе стороны, кто-то гудел клаксоном, противный звук царапался, как кошка, которую потянули за хвост.

Пит остановился, и я...»

* * *

Текст обрывался почти на последней строчке, но все же не в самом конце страницы, будто сестра Изабель подняла ручку, чтобы набрать чернил, и больше ничего не написала. Отвлеклась?

Кэрри перевернула страницу, надеясь обнаружить продолжение рассказа, но там оказался другой текст, и чернила другие: темно-фиолетовые. И другое перо, без нажима, одна довольно толстая линия.

«Я хотела перестать записывать сны. Я и так их помню. Мне нет нужды записывать, даже наоборот — когда пишу, переживаю все заново, а я не хочу. Когда помню, то помню. Воспоминание мгновенно — свет, вспомнила, отогнала. А когда записываешь, приходится каждую минуту вглядываться и переживать заново.

Мистер Данн говорит, что это нужно для его науки. Что-то он, наверно, делает с записанными снами. Он называет их «научными изысканиями», но это отговорка. Что научного в снах о том, как мы с Кэт ездили на уик-энд в Париж и смотрели там новый фильм с Мирей Матье? Или в том, как сестра Ингрид заперлась в дровяном сарае и кричала, что убьет себя, потому что так велел Господь? Или в том, что в море прямо на моих глазах упал самолет? Я стояла на берегу, а он падал, взревывая моторами, и за ним тянулся шлейф черного, как смола, дыма...

Я все это записала — в разные дни, конечно. Для науки. Но Мистер Данн исчез на целую вечность. То есть не вечность, конечно, но четыре года его не было. Оказывается, всю войну он занимался своими самолетами, а я и не знала, что он не бросил авиацию.

Жизнь в монастыре достаточно спокойная, ровно настолько, чтобы не сойти с ума. Пунктир этой жизни так утомляет, что иногда хочется прервать его окончательно. Я понимаю, что это невозможно, я многое теперь понимаю. Сегодня 27 октября 1951 года, и я с полным основанием могу сказать, что...»

На этом запись обрывалась, причем буква t в слове that была написана так, будто сестра Изабель уронила ручку и образовалась маленькая клякса, похожая на запятую.

Что она хотела сказать и почему не сделала этого? Что-то ее отвлекло?

На следующей странице был другой текст, и чернила опять другие. И почерк немного другой, на это Кэрри сразу обратила внимание: наклон сильнее, и черточка в букве t длиннее, и строчка сползала вниз, несмотря на то что бумага была линованная. Буквы пересекали проложенные для них линейки и вспрыгивали обратно, будто сестра Изабель писала, не глядя на лист, потом бросала быстрый взгляд, поправляла строку и опять думала о своем.

«Сегодня сон был таким, как я хотела. Я всегда мечтала побывать в Египте, посмотреть пирамиды. Девочкой рассматривала картинки в книге, которую не могла прочитать. Бедуины на верблюдах на фоне Сфинкса. Какой-то солдат (потом я узнала, что это наполеоновский гвардеец) на фоне пирамиды Хуфу. Как там, должно быть, интересно, думала я.

Я отправилась туда с миссией от благотворительного фонда Арбетнота. Нас было четверо — кроме меня, профессор Марч-монт из Королевского колледжа в Кембридже, Джон Видал, дипломат, сопровождавший нас по поручению британского посла в Каире, и преподобный Винклер, выполнявший миссию по собственной воле, а воля его была такова, что вернуться назад он не смог бы, даже если бы все мы уговаривали его с утра до ночи. Никто, впрочем, не пытался.

Арендованный автомобиль оказался старым, как пирамиды, к которым он нас пытался довезти, громыхая всеми частями своего израненного металлического тела. Мы несколько раз останавливались, потому что глох двигатель. Водитель, похожий на гиену лицом и повадками, пожилой египтянин по имени Марзук, долго возился, пытаясь заставить двигаться то, что хотело развалиться и умереть естественной смертью.