— Позвольте, — жестко прервал его Суровин. — А вы откуда это знаете?

— Что — «это»? — спросил Родский.

— Ну, что профессор собирается покупать квартиру.

— Так Василий Нифонтович сам мне говорил...

— Подробнее, пожалуйста. — Суровин кашлянул и снова взглянул на Лобова. Тот, впрочем, и сам напряженно смотрел на Родского.

— Пожалуйста, — невозмутимо ответил Родский, и Лобов в душе подивился его самообладанию. — Профессор давно хотел купить хорошую квартиру. А недавно, после получения гонорара из Швеции, взялся за это всерьез. Он неоднократно говорил мне об этом. А вчера так даже сказал конкретно, что с утра поедет с дочерью в банк и повезет деньги в строительную фирму.

— Он кому-то еще говорил об этом?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Родский. — У Василия Нифонтовича было много друзей.

— И много врагов? — Суровин так и сверлил собеседника взглядом.

— Совершенно верно, — тяжело вздохнув, подтвердил Родский, тяготясь, видимо, подозрениями следователя.

— А в каких отношениях были с ним лично вы?

— В самых доверительных, — ответил Родский. — Василий Нифонтович был мне как отец. Я вырос сиротой и когда поступил в университет, он как-то сразу и целиком взял меня под какую-то недекларируемую опеку, что ли, если можно так сказать... Нет, он никогда не говорил об этом, но я это чувствовал. И был всегда благодарен ему...

— Настолько, что, как бы это мягче сказать, позаимствовали у него тезисы выступления на конференции в Лондоне? — не отступал Суровин.

— А, это вам Ксения рассказала? — грустно улыбнулся Родский. — Не любит она меня, это верно, ну да это ее право.

— А вы, разрешите спросить? Если можно.

— Конечно, можно, — кивнул Родский. — Я люблю ее. — И он в упор, не отрываясь, посмотрел в глаза Суровину.

Тот не выдержал, отвел взгляд и переменил тему:

— Извините, это, разумеется, личное. Ну а что же все-таки с теми тезисами?

— Да все просто, — устало отмахнулся Родский. — Василий Нифонтович сам разрешил мне использовать их в качестве темы выступления. Дело в том, что об этой теме мы давно неоднократно говорили, я знаю точку зрения профессора на эту проблему...

— Но почему же Ксения утверждает, что профессор был ошеломлен, когда услышал вас?

— Он был ошеломлен не потому, что услышал из моих уст свою, как полагает Ксения, тему. Он изумился, как своеобразно, по-новому я трактовал ее. Да вот, — Родский поднялся из кресла, подошел к книжной полке и вытащил оттуда золотистый диплом в деревянной рамке, — вот, англичане здесь указали, за что мне выдан диплом.

— Позвольте, — Лобов взял диплом из рук Родского.

— Вы понимаете? — спросил Суровин.

— Достаточно, чтобы разобрать суть, — кивнул Лобов и, прочитав, объяснил: — Все верно. «За неординарное, талантливое и убедительное раскрытие спорной научной проблемы».

Суровин кашлянул, Лобов отвлекся и посмотрел на него. Следователь поглаживал голову, словно поправлял прическу. Лобов и сам давно заметил, что волосы Родского темно-русые, на висках с едва заметной сединой, недлинные.

— Простите, где у вас туалет? — Лобов положил диплом на стол. — Вы позволите?

— Конечно. Он там, совмещен с ванной, — кивнул Родский в сторону прихожей.

Лобов вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь ванной. Чисто, аккуратно, даже не похоже, что живет холостяк.

«Никакой косметики, — Лобов с интересом осмотрел полочку под зеркалом, где стоял лишь стакан для зубных щеток и лежала безопасная бритва. — Ага, вот она!»

Он вытащил из стакана с зубными щетками большую зеленую расческу с ручкой и осмотрел ее. Впрочем, и навскидку было заметно, что между зубьями застряло несколько волос. Отличаясь не просто хорошей памятью, а памятью феноменальной, Лобов заметил, что волосы совсем не те, какие присохли к обуху. Понял и с облегчением вздохнул. Для порядка все-таки взял несколько волосков и убрал их в маленький пакетик, который опустил в нагрудный карман пиджака. Хотел было выйти, но увидел на табурете возле ванны толстую стопку листов. Приподнял десяток-другой, пролистал. Студенческие работы кафедры профессора Рябича.

Лобов погасил в ванной свет, закрыл дверь и вернулся в комнату. Суровин продолжал расспрашивать Родского.

— Профессор Рябич не говорил вам, что он будет делать сегодня утром?

— Нет.

— А где вы были с утра, часов в девять-десять?

— На кафедре.

— У студентов ведь каникулы...

— У меня и помимо преподавательской работы много дел, — мягко улыбнулся Родский.

— Каких, например? — настаивал следователь.

— Готовился к очередной конференции, которая состоится через пару недель в Санкт-Петербурге.

— Конференция мирового уровня?

— На сей раз нет, денег у нас маловато, знаете ли, на такие мероприятия. Своя, отечественная. Хотя кое-кто из иностранных ученых непременно будет приглашен.

— Ваше присутствие на кафедре могут подтвердить?

— Разумеется, там были почти все преподаватели...

— Максим Эдуардович, — вмешался Лобов, — а студенты будут в числе участников конференции?

— Да, самые талантливые обязательно будут.

— Их имена уже известны?

— Оргкомитет конференции решил на этот раз провести уникальную конференцию и пригласить на нее новые, подающие надежды имена. Чтобы их выявить, объявлен конкурс студенческих работ, которые принимаются в нескольких вузах страны, в том числе и в нашем университете.

— Вы член оргкомитета?

— Да, но его руководителем был... — Родский запнулся, но тут же твердо закончил: — До последнего времени был Василий Нифонтович Рябич... Думаю, конференция будет посвящена его памяти.

— Это справедливо, — согласился Лобов. — А студенческие работы уже собраны вами? Кто вообще этим занимается?

— Как раз я и занимаюсь, ну, и еще два-три ассистента кафедры. Но, повторяю, это только в нашем университете. В других вузах свои комиссии.

— Понимаю, — кивнул Лобов. — А когда заканчивается прием работ на конкурс?

— Еще два дня. Потом читать будем дня два-три.

— Что ж, если у Николая Владимировича к вам больше нет вопросов, — Лобов выразительно посмотрел на удивленного Суровина, — не станем вам мешать.

— Всеволод Никитич, мне рекомендовали вас как опытного криминалиста, — сухо выговаривал Суровин коллеге, когда они спускались в лифте. — Но следствие все-таки веду я.

— Простите, Николай Владимирович, — Лобов прижал руку к сердцу, — мне показалось, что мы зря теряем время у Родского, тогда как оно нам ох как необходимо для других встреч...

— Зря? — воззрился на него Суровин. — Почему это?

— Ну какой Родский убийца? Разве не видно, что это закоренелый ученый, этакий ботаник, образно говоря?

— Оно, конечно, видно, — смягчился Суровин. — Только вы волоски-то его все-таки проверьте. Нашлись они?

— Да, вполне достаточно. Сейчас же сдам на экспертизу. Заодно и узнаю, есть ли результаты исследования волос и крови с обуха и перчаток. Только знаете, Николай Владимирович, я почему-то уверен... не знаю даже, как объяснить вам все это... Одним словом, я убежден, что убийство Рябича никак не связано с хищением денег.

— Вот даже как? — удивился Суровин и остановился посреди двора, куда они только что вышли. — Но для себя-то хоть как-то прояснили?

— Говорю ведь, нет, — покачал головой Лобов. — У меня такое часто бывает. Нахлынет какое-то чувство необъяснимое, невероятное даже, однако я все равно чувствую, что в нем что-то есть, что-то непременно за ним кроется...

— И что, не подводило это чувство никогда?

— Практически никогда, Николай Владимирович. Наоборот, это первоначальное чувство и оказывалось потом, в конце следствия, самым верным.

— Интересно. — Суровин посмотрел на Лобова и уточнил: — Ну а все-таки, нынешнее убийство — оно с чем связано, если не с деньгами?

— Не с деньгами, это точно. Скорее причина убийства — личные взаимоотношения.