— Каких-каких настроений? — не понял Суровин.
— Монетарных, — Ксения удивленно воззрилась на следователя, словно изумляясь, как это он не знает этого термина.
— Да нет, термин «монетаризм» мне знаком, — словно пытаясь разубедить ее, вставил Суровин. — Мне просто не понятен контекст, в котором вы сейчас его употребили.
— Ясно, — улыбнулась Ксения. — Умонастроение современного общества я называю монетарным. Даже и не умонастроение, потому как ума у большинства обывателей нет, вы согласны?
— Допустим, — кивнул Суровин.
— Так вот, скорее не ум, а настроение души, что ли... Хотя и о душе говорить как-то не пристало... Ну, образ жизни, что ли, стиль поведения — все сплошь подчинено погоне за деньгами и наживе.
— Это, разумеется, вне дискуссий, — согласился следователь. — Так что же ректор Ирбитов?
— Да сам по себе он, кажется, человек неплохой, видимо, крупный ученый в своей области. По крайней мере, постоянно вылетает на зарубежные конференции. Но вот только гуманитарному направлению он уделяет совсем мало внимания...
— В чем это заключается? — перебил Суровин.
— Зарплаты на историческом факультете самые маленькие. Денег на зарубежные командировки не выдают...
— А как же ученые ездят на конференции?
— Представьте, на свои средства. — Глаза Ксении сверкнули злым огоньком. — На последнюю лондонскую конференцию отец летал на свои деньги.
— А Родский? — спросил Лобов.
— Родский? — немного замешкалась Ксения. — Не знаю... Наверное, тоже на свои...
— Он обеспеченный человек?
— Думаю, да, хотя... кто его знает... Мне он не отчитывается... Вообще-то он еще где-то работает...
— Но в любом случае сто пятьдесят тысяч евро ему не помешали бы? — Лобов пристально посмотрел на Ксению.
Девушка смутилась и потупила глаза.
— Если вы думаете, что это он... он сделал это... Так вам нужно ведь это доказать...
Она вдруг замолчала и схватилась руками за грудь.
— Что с вами? — спросил Лобов, но Ксения лишь махнула рукой и выбежала из комнаты. Вдалеке послышались звуки горловых спазмов, кашель, потом спустили воду в унитазе. Через некоторое время вошла Ксения и смущенно улыбнулась:
— Простите, все это вынести...
— Конечно, конечно, простите нас, — извинился в свою очередь Лобов. Какое-то странное чувство на мгновение колыхнулось в нем. Но он тут же забыл о нем и напомнил девушке:
— Мы говорили о Родском...
— Да. Так вот. Что касается меня, то, зная характер Родского, я совсем не исключаю возможности, что он... ну, что он мог бы сделать такое...
Повисло тяжелое молчание. Чтобы разрядить его, Лобов спросил:
— Ну хорошо, продолжим все-таки про коллег вашего отца. Почему вы назвали «кафедралов», — Лобов выделил это слово, — болотом?
— Многие из этих, — презрительно поморщилась Ксения, — пришли уже после того, как выдающиеся люди покинули кафедру и перешли в другие вузы. Один из новых — профессор Кучин. Уж не знаю, какие у него заслуги. Из его книг я пыталась читать только монографию «Прогрессивная журналистика в борьбе за общественное мнение в России в середине XIX века». Не дочитала...
— Почему? Что там плохого, на ваш взгляд? — поинтересовался Суровин.
— Не только на мой взгляд, но и на любой, мне кажется. На любой более или менее развитый вкус — это полная белиберда! В духе, знаете, советских ура-агиток. Там о Чернышевском, разумеется, о Добролюбове и иже с ними...
— В положительном, разумеется, ключе?
— Разумеется, как ни странно в наше-то время...
— И больше ничего не писал профессор Кучин? — продолжал расспрашивать Суровин.
— Так, несколько статей в научных журналах, о жестокостях царизма, о ссыльных писателях типа Полежаева и Шевченко...
— Ну а что он за человек — профессор Кучин?
— По большому счету, никакой он не ученый, — безапелляционно заявила Ксения.
— Вот как! А кто же тогда? — изумился следователь.
— Скорее — спортсмен, нет, не спортсмен даже, а культурист!
— С чего это вам так показалось?
— Ничего мне не показалось, — парировала девушка. — Я сама неоднократно видела, как он играет на теннисном корте, бегает кроссы. Едва кончатся вузовские «пары» — он в охапку свою спортивную сумку (с которой и является на лекции) и на стадион или в тренажерный зал.
— Сколько ему лет?
— Да лет-то немало, около пятидесяти. А вот здоровье, вы правы, здоровье на зависть любому юноше. Высокий, стройный, поджарый, мускулистый. Женат третьим браком на своей бывшей аспирантке.
— Завидное здоровье, — вздохнул Суровин.
— Вы нам, пожалуйста, дайте телефоны Родского и Кучина, — Лобов отвлек следователя от грустных размышлений.
— Разумеется, — кивнула Ксения и потянулась к сумочке, чтобы вытащить мобильный телефон, но тут он сам дал о себе знать.
— Алло? — раздраженно ответила девушка, едва взглянув на определитель номера. — Я тебе позже позвоню! Да, сейчас некогда!.. Тут такое!.. Потом! — резко выкрикнула она и отключила связь.
Лобов внимательно посмотрел, как взволнованная Ксения убирает мобильник в сумочку, уточнил время, записал что-то в блокноте и спросил девушку:
— Простите, вы обещали номера телефонов...
— Ах да, Родского и Кучина, — спохватилась, как бы опомнившись, Ксения и снова вытащила мобильник и открыла список телефонов: — Вот, запишите.
Когда Лобов и Суровин записали номера, Ксения спросила:
— Какие-то еще вопросы у вас ко мне будут? А то, знаете, проблем еще куча: морг, организация похорон...
— Конечно, мы понимаем, — спохватился Суровин и начал собираться. — Скажите, с похоронами проблем не будет? То есть я имею в виду, есть кому вам помочь?
— Ну, я думаю, что в любом случае родной университет, — она ехидно усмехнулась, — отдаст дань памяти известному профессору. К тому же принесшего так много славы — мировой, можно сказать... Не беспокойтесь, у папы, помимо вузовских коллег, есть немало настоящих друзей.
— А в личной жизни... — замялся Суровин.
— Понимаю, — кивнула Ксения. — Запишите телефон. Ирина Арнольдовна Тамме. Это давняя знакомая отца...
— Простите, вы сказали «знакомая»...
— Хорошо, если нужно более откровенно — его подруга, любовница, наконец. Они знакомы уже более десяти лет — с тех пор, как умерла мама, — голос девушки дрогнул.
— Извините, если я... — начал было Суровин, но Ксения взяла себя в руки и постаралась улыбнуться, однако нотки горечи все еще сквозили в ее словах:
— О маме, если позволите, я расскажу вам в другой раз. Сегодня и без того очень тяжело.
— Разумеется, мы понимаем. Разрешите откланяться, — стал прощаться Суровин. — Пожалуйста, обо всех неординарных событиях, я имею в виду звонки, разговоры и прочее, — сообщайте мне. — И он протянул девушке свою визитную карточку.
— Конечно, — устало улыбнулась Ксения. — До свидания. Кстати, вы ведь сейчас поедете мимо того места?
— Конечно, — подтвердил Суровин.
— Скажите, пожалуйста, пусть подгонят машину сюда, — попросила девушка. — Я немного приду в себя и поеду в город.
— Непременно пришлют, не волнуйтесь.
Суровин с Лобовым вышли из дома и сели в фургон.
— Что думаете, Всеволод Никитич? — спросил Суровин.
Тот не ответил — глубоко задумался.
— Найти убийцу будет весьма непросто, — продолжал следователь.
— Николай Владимирович, я вас попрошу об одном исключении, вы не откажете? — ушел от ответа Лобов.
— Говорите.
— Разрешите мне присутствовать при ваших разговорах с этими тремя людьми, о которых мы узнали от Ксении.
— Можно было предугадать вашу просьбу, Всеволод Никитич, — улыбнулся Суровин. — Хорошо, благодаря вашему реноме, так сказать, разрешаю. Сейчас вернемся в город, и я начну им звонить. Не думаю, что они загорятся нетерпением встретиться с нами, так что, скорее всего, встречи будут иметь место лишь завтра.
— Мне, наоборот, почему-то кажется, что они захотят побыстрее поговорить с нами. Так что сегодня нам предстоит долгий рабочий день.
