– Давайте спать, – предложил Иванов.

На следующий день выписался Валерка-тыловик, и в палате появилась свободная койка. Перед тем как покинуть госпиталь, Валерка появился на пороге палаты «по гражданке» с двумя бутылками водки.

– Одну мы сейчас «уговорим», а вторую выпьете вечером за мое здоровье! – объявил он.

Кроме лежачих, по чуть-чуть пригубили все, даже женщины. Валерке желали удачи, а он пожелал всем скорейшего выздоровления. Иванов испытывал такое чувство, будто расстается с кем-то родным. Даже капитан-мотострелок Василий вместе с женой пошли на улицу провожать Валерку до ворот. Иванов попрощался с тыловиком в коридоре на этаже.

– Будешь в моих краях – заходи. Адрес у тебя есть, спросишь Есина Валерия Петровича. – на прощание он крепко пожал Иванову руку. – Пока!

Несколько дней на освободившееся место никого не подселяли, и женщины могли спать на кровати по очереди.

В начале следующей недели на свободную кровать поместили худого и молчаливого капитана-танкиста с переломами обеих рук. Никто из старожилов палаты не стал приставать к новичку с расспросами, понимая, что если захочет, танкист про себя все расскажет сам. Узнали только, что новичка зовут Сергеем.

В этот же день Иванову сняли гипс. Кости его левой руки срослись ровно, но мышцы ослабли настолько, что он не смог рукой оторвать от пола стул – пальцы, будто резиновые, разогнулись под весом стула.

– Ничего, потренируешься – и через недельку получится, – обнадежил Виктор, наблюдавший со стороны за неудачными опытами Иванова со стулом.

Александр тепло улыбнулся Виктору в ответ. Он знал, что привести в норму мышцы руки – это вопрос одного месяца, и это не шло ни в какое сравнение с тем, что предстояло Виктору – заново учиться ходить. Мастер пообещал, что протезы ног для него изготовят на оборонном заводе из очень хорошего материала – легкие и прочные. И Виктор ждал.

Вечером по случаю снятия гипса Иванов накрыл стол в палате с чаем и печеньем. За чаепитием получилось само собой, что свои истории стали рассказывать лейтенанты внутренних войск. Как обычно, от тем «за жизнь» разговор плавно перешел к войне. Капитан-мотострелок рассказал, как потерял своих ребят на взорванном блокпосту. Посетовав на продажность высшего руководства, мотострелок закончил:

– Бросают солдатиков на этих блокпостах как потенциальных заложников: без жратвы, воды, а бывает, что и без связи! А кому нужны эти блокпосты, если «чехи» их могут обойти? А если «духи» окружат такой пост, тут или сдавайся, или принимай погибель. Надеяться на скорую помощь от своих – пустое дело! Часов через пять-шесть, может, и подойдет.

Тут заговорил лейтенант с травмой позвоночника:

– Я на таком посту две недели просидел. Дали мне отделение солдат и поставили задачу на охрану автомобильного моста на участке дороги, ведущей в горный район. Мы сменили московских омоновцев. Ночью к нам пришел чеченец без оружия. Одет как обыкновенный крестьянин, худощавый, на вид лет сорока. По-русски говорил без акцента. Предложил нам сделку: мы должны беспрепятственно пропускать в обоих направлениях их отряд, а за это они не тронут нас. Сказал, что с москвичами такое соглашение соблюдалось. Я ответил, что приказ нарушить не могу. На это чеченец спокойно возразил:

– Молодые вы все тут, командир, мальчишки! Ваш этот пост мы можем разнести за пять минут. Но зачем нам убивать друг друга? Нам-то с тобой что делить? Давай так: мы не трогаем вас, вы не трогаете нас.

Когда я не согласился и во второй раз, чеченец предложил помочь продуктами, обещал вина самого лучшего. Вел себя этот посланец по-хозяйски доброжелательно, приглашал нас в гости на ту сторону, говорил, что в его селении гостя никто не обидит. Просил обдумать его слова. Лично я проникся симпатией к этому спокойному человеку, но на всякий случай спросил:

– Скажи, а лично ты наших ребят убивал?

Чеченец ничем не выдал своих чувств, но ответил с укором:

– Зачем так спрашиваешь, командир? Нехорошо спрашиваешь. Я твой гость, а по нашим обычаям, гость не может быть врагом.

Мне почему-то стало стыдно и, чтобы как-то загладить неловкость, я пригласил чеченца поужинать с нами. От тушенки и консервов гость отказался, а вот чай с сухарями попил с удовольствием. Поговорили о жизни. Чеченец рассказал, что по молодости, когда еще не обзавелся семьей, он ездил в Россию строить фермы и коровники по колхозам. Показал свои мозолистые руки и сказал, что всю жизнь проработал на земле, и ему не стыдно сейчас защищать свою землю. Не испытывая к нему недоверия, я пошел провожать его до середины моста.

– Может, все-таки договоримся, командир? – спросил на прощание гость. – Я тебе не враг, ты мне не враг. Как у вас говорят, худой мир лучше доброй драки. Давай лучше станем друзьями. Война кончится, ты ко мне в гости с семьей приезжай. Спроси Арсана, меня здесь все знают.

Чеченец говорил со спокойным достоинством хозяина. За весь вечер в его голосе я ни разу не уловил ничего похожего на заискивание перед нами. И это в нем мне тоже нравилось. И почти извиняясь, я ответил:

– Да пойми ты, Арсан, – не могу! У меня приказ: все машины обыскивать, с оружием никого не пропускать.

– Может, передумаешь?

– Не могу.

– Если передумаешь, – чеченец крепко пожал мне руку, – приходи, поговорим – гостем будешь!

Чеченец не спеша скрылся в темноте, а я вернулся на блокпост и приказал усилить наблюдение, быть в готовности к отражению нападения. Остаток ночи прошел спокойно. И день прошел без приключений. Кроме проверки на дороге, почти все отделение занималось укреплением старых позиций и маскировкой новых огневых точек. По мосту мимо блокпоста весь день по двое и по трое шли немногочисленные мирные жители. В основном – женщины и дети. Мужчины встречались редко. Стариков, женщин и детей мы пропускали беспрепятственно, а молодых мужчин обыскивали. Обыскали и две проехавшие за день машины. С наступлением сумерек людской поток иссяк. После позднего ужина, проверив график дежурства и часовых, я почувствовал усталость и прилег отдохнуть. Хотел чуток полежать и заснул. Видимо, мои подчиненные, глядя на меня, тоже расслабились. Сержант растолкал меня, когда уже светало:

– Товарищ лейтенант, ночью пулемет украли!

– У кого? – спросил я, не понимая, как это у нас на посту можно украсть пулемет.

– У нас украли, – чуть не плача, говорит сержант.

– Все живы? – заорал я на сержанта. В мое отсутствие сержант оставался старшим и замещал командира. Значит, он проспал пулемет.

– Все живы, и все на месте, а пулемета нет, – заныл сержант.

– Проспали, говнюки! – заорал я на все отделение. – Жизнями своими не дорожите, фазаны желторотые!

А что орать? Теперь уже поздно. Ясно, что это дело рук чеченцев. Но почему они нас не тронули? Вместе с этим вопросом меня мучил другой: как вернуть табельное оружие, за которое с меня строго спросят? Я подозвал пулеметчика, у которого стащили пулемет. Солдат хмуро подошел. У него под левым глазом я увидел свежий синяк. Видимо, сержант уже провел разъяснительную работу.

– Ночью пойдешь со мной, – приказал я пулеметчику.

– Куда? – не понял тот.

– В гости к чеченцам – за пулеметом!

Солдат мгновенно побледнел. Это означало идти на верную смерть. Но задета была моя честь, и это ЧП могло положить конец моей офицерской карьере. Первое мое самостоятельное задание – и такой позор!

Весь вечер мы с бойцом занимались подготовкой к предстоящей вылазке: чистили и проверяли автоматы, запасались гранатами, контролировали подгонку бронежилетов. Понимая, что можем не вернуться, писали письма родным.

Глубокой ночью мы перешли по мосту на соседний берег. Соблюдая осторожность, шли краем дороги к соседнему селению. Я не представлял себе, как и где искать пропавший пулемет, но другого выхода, кроме как идти к чеченцам, не видел.

Неизвестностью мы мучились недолго. Не прошло и пяти минут, как мы ступили на чеченский берег, и совсем рядом из темноты раздалась команда: