Иванов, чувствуя, что не может дальше говорить, откинулся на кровать. Слезы предательски подступили к глазам, щекотало в носу. Комок стоял в горле и мешал дышать. Из груди рвалась боль – боль душевного одиночества. Перед глазами появился образ Наташи Кубаровой. Яркий взгляд ее красивых, немного азиатских серо-голубых глаз смотрел в самую душу. Она улыбнулась своей светящейся живой улыбкой. Мысль, что ее больше нет и не будет уже никогда, раскаленной иглой впилась в сердце.

– М-м-м! – тихо застонал Иванов, не в силах справиться с новым приступом боли.

– Ты чего? – спросил Виктор с тревогой. – Плохо?

– Зубы болят, – отмахнулся Иванов.

Но эта душевная боль была невыносимее зубной боли, и Иванов знал, что она всю жизнь будет преследовать его.

– Врешь. Расскажи, станет легче.

– Нет…

– Попробуй, Санек. Легче станет. Я знаю.

– Многое придется рассказывать, Витя. Да всего и не расскажешь. – Иванов открыл глаза и стал, часто моргая, смотреть в потолок, прогоняя подступившие слезы.

– А ты попробуй, Саня. Времени у нас – хоть отбавляй! Ребята тоже пусть послушают. Мы поймем. Правда, мужики? – обратился Виктор ко всей палате. Поддержка была единогласной. Жена капитана даже выключила работающий телевизор.

– Давай, Саня, рассказывай. Все свои, – настаивал Виктор.

Иванов знал, что его здесь поймут, что вокруг собрались не чужие люди, что когда-нибудь кому-нибудь все равно придется исповедаться, чтобы снять с души хоть часть тяжелой ноши пережитого – того, что не дает заснуть ночами и что теперь в его душе, как тяжкое клеймо, на всю оставшуюся жизнь. Лента памяти стремительно перемоталась на несколько месяцев назад и остановилась, услужливо подсказав, с чего начать. И он, лежа на кровати и не глядя ни на кого, начал рассказывать. А рассказывая, проверял сам себя: нет ли в этой целой ленте памяти хоть небольшого обрыва?..

– Так это наши вас «накрыли»? – спросил Виктор, нарушив молчание, установившееся в палате после рассказа Иванова.

– А кто ж еще? – спокойно сказал Иванов. – У чеченцев гаубиц нет.

– Такое уже бывало, – вступил в разговор капитан-мотострелок. – Как говорится, бей своих, чтобы чужие боялись! У нас в соседней роте тоже целый взвод гаубицы «накрыли». Вместе с командиром…

– А что с теми ребятами, что были с тобой? – тихо спросила у Иванова жена капитана-мотострелка.

– Не знаю, – вздохнул Иванов. – Хочется надеяться на лучшее. Но снаряд упал очень близко к вершине. Не представляю, как я сам остался жив. И думается мне, что это моя вина – из-за меня ребята «подставились».

– Это как? – переспросил Виктор.

– Не простили мне ящиков с барахлом.

– Может, совпадение, – предположил Виктор. – Такое частенько бывало, что по своим стреляли. Ты еще легко отделался. А ребят жаль.

– Я эту высоту теперь всю жизнь буду вспоминать как страшный сон! – ответил Иванов.

– Все страшно, что убивает! – грустно добавил Виктор. – Вот мой случай. Мы уже вышли из Самашек. За десантом шли огнеметчики. Посмотрел я на их работу – упаси Господи попасть под огнемет! Страшная штука! Дорогу, по которой шла колонна, обстреливали чеченские снайперы. Я возглавлял колонну. Мои солдатики – еще совсем пацаны. Пожалел я их и загнал с брони внутрь БМД. А сам сижу на броне, только ноги спустил в открытый люк. Автомат держу наготове, слежу за местностью. Гранатометчика я заметил поздно, метров со ста, только когда он из кустов уже произвел выстрел. А дальше ничего не помню. Мужики рассказывали, что меня от машины отбросило взрывом метров на пять. Упав на землю, я, будто, стал палить из автомата длинными очередями вокруг себя, не разбирая, где свои, где чужие. Этого я совсем не помню, видимо, был в «горячке». Подняться не мог – ног нет. Расстреляв один «рожок», я попытался достать второй, но не смог расстегнуть клапан кармана на жилете. Бронежилет перед операцией получил новый, наверное, не хватило сил расстегнуть. Тут я и «отключился». Пришел в себя только на аэродроме. Самолеты гудят, а у меня в ногах боль невыносимая, и будто огнем горит там все. Осмотрелся – лежу на носилках, а рядом человек двадцать, если не больше, таких же, как я, – раненые да покалеченные. Голову приподнял, смотрю: вместо ног – кровавые обмотки. А ступней-то нет! И так мне стало страшно и тоскливо, что пожалел о том, что остался жив! Лучше бы сразу… – Виктор осекся на полуслове. Иванов посмотрел туда, куда был устремлен взгляд десантника, – в дверях, прислонившись к косяку, стояла Оксана и, не мигая, смотрела на Виктора. В ее глазах Иванов увидел слезы.

– До сих пор не могу себе простить, – с болью в голосе продолжил Виктор, отведя взгляд от Оксаны, – что загнал пацанов в машину! Если бы сидели на броне, могли бы остаться живыми.

– Еще не известно. Не кори себя, – произнес Иванов, посмотрев на своего товарища.

– Кабы все предугадать заранее, – произнес мотострелок, – никаких войн и не было бы. Война, она для людей – горе. Лишь для кучки мерзавцев – бизнес и нажива. Не казни себя, Витя, не на тебе смерть этих ребят.

– На мне, Вася, на мне, – возразил Виктор.

– Не на тебе, а на тех, кто сидит в Кремле! – повысил голос мотострелок. – Басаев, гад, вместо Буденновска не мог до Москвы дойти, чтобы вся эта сволочь на своей шкуре почувствовала, что народу уготовила!

– Перестань, Вася, – успокаивала мотострелка жена. – В Москве не люди, что ли, живут? Ты уже навоевался. Скоро домой поедем. Тебе о мирной жизни думать надо.

– А ты думаешь, что дальше лучше будет? – возразил ей капитан. – Не будет! Помяни мое слово: пока не поменяем тех, кто сейчас там, в Кремле, – лучше не станет!

– Все, мужчины! – тихо, но строго произнесла Оксана. – Воевать завтра будете. А сейчас уже поздно. Всем спать!

Она подошла к выключателю, еще раз оглядела палату и, пожелав спокойной ночи, выключила свет.

Когда дверь за Оксаной закрылась, Виктор тихо спросил Иванова:

– Саня, а ты в Бога веришь?

– Ты не к нему ли собрался? Рановато вроде еще, – попытался пошутить Иванов, но, заметив, что Виктор никак не реагирует на шутку, спросил серьезно: – Верю. А зачем спрашиваешь?

– Сколько себя помню, всегда об этом думал. И знаешь, с годами пришел к выводу, что есть там, высоко, а может, и рядом, а может, и совсем далеко, но есть что-то или кто-то, создавшее нас. Не могла жизнь возникнуть из хаоса. Думаю, что не случайно мы на этой планете живем. Поставлена перед нами какая-то задача. Но какая? А ты веришь в случайность возникновения жизни на Земле? – поинтересовался Виктор.

– Нет. Если бы жизнь возникла случайно, а не по каким-то, пока не известным нам законам, то жили бы вперемешку с людьми и динозавры, и мамонты, и неандертальцы. Но жизнь на Земле развивается по определенному порядку, как по графику: сначала одни, потом другие. Виды приходят из ниоткуда и уходят в никуда. Все по программе. И не верю я, что человек произошел от обезьяны. Хотя, возможно, что некоторые индивидуумы и произошли. Они и в наше время не ушли далеко от обезьян.

– Это ты про кого?

– А ты что, не встречал таких? А я встречал. Любая обезьяна бывает умнее и понятливее иных начальников.

– А-а! – с улыбкой воскликнул Виктор. Потом позвал Есина: – Валера! Слышишь, мы тут сейчас о тебе говорим.

– Сами вы гамадрилы! – беззлобно отозвался тыловик.

– Не обижается, – включился в разговор капитан-мотострелок. – Правильно, чего на правду обижаться?

– А ты вообще – динозавр! – уже повысил голос Есин. – Жрет – много, думает – мало!

– Ишь ты, как тебя в училище-то выдрессировали!.. – продолжал «доставать» тыловика мотострелок. – Валера, а ты от кого хотел бы произойти: от макаки или от гиббона?

Есин не удостоил Василия ответом. Тогда, немного обождав, мотострелок продолжил:

– От макаки тебе сподручнее. Знаешь, почему у нее зад красный?

– Почему? – не сдержал своего любопытства тыловик.

– Много жрет! Я думаю, что в тыловые училища макак можно принимать без конкурса – они уже готовые «зампотылу».