Её взгляд быстро скользнул вниз, к моим ногам, скрытым под тонким шерстяным одеялом.

— Нужен сильный восстановитель, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Так что шанс есть.

Эвелин замерла. Её пальцы, сжимавшие мою ладонь, на секунду окаменели. Это длилось меньше мгновения, но я почувствовала, как изменилось напряжение в её руке.

Потом она снова сжала мою руку. Чуть сильнее.

— О, ты еще потанцуешь на балах, сестренка! — вздохнула Эвелин.

— Ах, нам тут выплатили компенсацию, — тут же добавила мама. — Так что… Мы не бедствуем…

Эвелин улыбнулась. Уголки губ дрогнули.

— О, это настоящее счастье, — кивнула она.

— Я бы не назвала это счастьем, — вздохнула я, чувствуя, как сестра бережно перебирает мои пальцы.

— То есть… не счастье, конечно. Боги, что я говорю? — Эвелин покачала головой, изображая смущение. — Просто хорошо, что мерзавцы хотя бы признали свою вину.

— Представитель уже приезжал, — вмешалась мама, стоявшая у окна. Её голос был сухим, деловым. — Документы подписаны.

Эвелин поднялась. Движение было резким, нервным. Она отряхнула несуществующую пыль с юбки.

— Мама, можно тебя на минутку? — шепнула она.

— Конечно, дорогая, — мама тут же расцвела в улыбке. Все это время она смотрела на Эвелин жадно, словно запоминала ее.

— Наедине, — кивнула Эвелин.

Они вышли. Дверь закрылась неплотно, оставив узкую щель, через которую пробивался свет из коридора.

Я осталась лежать, глядя в эту щель. Тишина в комнате стала звенящей. Мелли, стоявшая возле старого шкафа с облупившейся краской, замерла, прижав к груди сложенное белье.

— Наверное, ваша сестра хочет вам помочь деньгами, — прошептала Мелли, поглядывая на дверь.

Глава 17

Сначала сестра говорила тихо. Голоса были приглушенными, неразборчивыми. Я различала только отдельные слова, вырывавшиеся из общего гула, как обломки кораблекрушения из бушующего океана.

— …не хотела тебе рассказывать…

— …это продолжается уже давно…

— …он обещал, что больше не станет…

Потом голос Эвелин сорвался. Он стал высоким, визгливым, полным отчаяния, которое больше не нужно было прятать за маской благополучия.

— Он проиграл всё, мама!

Мелли вздрогнула. Я закрыла глаза, чувствуя, как холод ползет по спине, туда, где позвоночник был сломан.

— Тише, Эвелин, — прошептала мама. В её голосе не было ужаса. Было раздражение. Страх быть услышанной прислугой. И мной. — Флорис услышит.

— Мне уже всё равно! Завтра придут описывать дом. Ты понимаешь? Дом! Детям некуда будет идти!

— А твой муж? А его родня!

— Он исчез. Второй день его нет. Наверняка сидит у кого-нибудь из своих дружков и ждёт, пока я всё исправлю! — задыхалась Эвелин. — А его родня сообщила, что в этот раз они помогать не будут.

— Господи…

— Я не приехала бы, если бы не крайняя нужда. Ты же знаешь меня.

Нет. Мама не знала её. Никто из нас уже не знал ту девушку, которая уехала четыре года назад, полная надежд и высокомерия. Последний раз Эвелин приезжала ещё при отце. Привезла старшего сына, жаловалась на плохую дорогу и уехала раньше, потому что в доме было слишком сыро для её «нежного здоровья». Тем более, что она была на первых месяцах беременности.

— Сколько тебе нужно? — спросила мама.

Наступила тишина. Тяжёлая, давящая.

Я не услышала сумму.

— Сколько?! — Мама ахнула, и в этом звуке было больше возмущения суммой, чем судьбой дочери.

— Это вместе с процентами.

— Но где я возьму такие деньги?

Снова тишина. В ней висело что-то липкое, страшное. Запах предательства, который я чувствовала кожей, хотя не видела лиц.

Очень тихо Эвелин произнесла:

— Представитель галереи ведь только что был здесь.

Мелли уронила полотенце. Ткань мягко шлёпнулась по полу. Я повернула к ней голову. Девушка быстро наклонилась, подняла его, но лицо у неё стало белым, как мел. Глаза широко раскрыты, полные немой мольбы ко мне: не слушай, пожалуйста, не слушай.

За дверью мама что-то сказала. Я не расслышала слов, но уловила тон. Тон человека, который торгуется на рынке, понимая, что товар портится.

— Флорис всё равно не понадобится вся сумма, — прошептала Эвелин. Голос её стал мягким. — Сколько может стоить лекарь? Пять? Десять тысяч?

— Врач сказал…

— Врачи всегда обещают надежду, пока им платят. Они только деньги тянут. Сколько им ни дай, им всё мало…

— Но… но это её деньги, — возразила мама.

— Это деньги семьи.

— Они предназначены для лечения, — мамин голос был полон раздражения.

— И для содержания. Так написано в газете. «На лечение, содержание и возмещение ущерба семье». Я тоже часть семьи, мама.

Глава 18

Мама молчала. Долгое, мучительное молчание.

Эвелин всхлипнула. Звук был искусственным, отрепетированным.

— Мамочка, я не прошу для себя. Я прошу ради детей.

Слово «мамочка» прозвучало мягко, почти по-детски. Оно повисло в воздухе, как приманка.

Мама шумно вдохнула.

— Они останутся на улице, — продолжала сестра, усиливая давление. — Дариан уже подрос. Он всё понимает. Вчера спросил, почему слуги уносят серебро. А маленькая Ида плачет, потому что мы продали её пони. Я сказала, что пони заболел. Я лгу собственным детям каждый день.

— Бедные мои… — выдохнула мама.

— Ты единственная, к кому я могу обратиться. Единственная. Я знаю, что была плохой дочерью. Знаю, что редко писала. Но мне было стыдно. Я не хотела, чтобы ты видела, какую ошибку я совершила, выбрав этого… барона!

Мама заплакала. Я услышала тихие всхлипы, шорох платья, словно Эвелин обняла её.

— Мамочка, спаси нас.

Дверь в гостиную открылась и закрылась. Голоса стихли.

Я смотрела на полоску света под дверью. Она казалась мне сейчас единственной связью с внешним миром, который продолжал жить, дышать, предавать.

— Госпожа Флорис, — прошептала Мелли. Её голос дрожал. — Может быть, они просто разговаривают. О делах.

— Конечно, — соврала я.

— Ваша мама не отдаст… — начала Мелли, но осеклась. Она не договорила, боясь озвучить то, во что сама не верила.

— Принеси мне воды, пожалуйста…

Мелли поспешила к столику, плеснув воду в стакан так, что капли попали на скатерть.

Я не боялась. Пока не боялась. Внутри была странная, оцепенелая пустота. Сто пятьдесят тысяч были выплачены мне. За мою кровь. За мои ноги, которые теперь были просто мясом и костями.

Мама могла помочь Эвелин советом. Или дать ей немного. Десять тысяч. Двадцать.

Но не всё. Не мой шанс.

— Я уверена, что ваша матушка поступит благоразумно, — кивнула Мелли, сжимая мою руку.

— Даже если она отдаст половину, там еще останется, не так ли? — вздохнула я, пытаясь не дать надежде угаснуть.

Сестра вернулась через четверть часа. Глаза у неё покраснели, но лицо выглядело спокойнее, даже удовлетвореннее. Она снова села рядом, поправила складки платья.

— Тебе нужно больше отдыхать, Флорис. Я уверена, что всё будет хорошо, — ободряюще похлопала по руке сестра.

— Ты уже уезжаешь? — спросила я.

— Да. Дети одни. Нянька ненадежная.

— Ты получила то, за чем приехала?

Её пальцы замерли на застёжке перчатки. Медленно, методично она застегнула пуговицу. Потом другую.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, не поднимая глаз.

— Я слышала ваш разговор.

Эвелин опустила глаза. На её лице появилась маска скорби, но она держалась плохо, сползала.

— Мне жаль.

— Что именно тебе жаль?

Она посмотрела на меня с укором. С высоты своего положения жертвы обстоятельств.

— Не нужно так говорить. Я приехала, потому что переживала за тебя. Но мама спросила, как дела… И я не могла молчать… Понимаешь…

— И случайно попросила у мамы деньги?

— Я была в отчаянии. Ты не знаешь, каково это — смотреть, как рушится твоя жизнь.