Я сверлю его взглядом.

— Я хочу правды.

Его глаза встречаются с моими.

— Мой отец мертв. Ты знала, что именно я его нашел?

Я качаю головой, не понимая, к чему он клонит.

— После маскарада в Канун Дня Всех Святых я нашел его одного в темном коридоре. На его теле не было ран. Казалось, он просто рухнул. А на его руке… — Роуз подходит к алтарю и берет маленькую черную книгу, которая все еще лежит там. — …была татуировка вот этих символов. — Он указывает на руны вокруг печати со львом и драконом.

Я смотрю на книгу, чувствуя, как сердце болезненно бьется в груди.

С Королем лежат ответы.

Я закрываю глаза, вспоминая хмельное веселье маскарада, где каждый гость скрывал лицо под маской дьявольского создания, и скверное, отчужденное настроение Короля, когда он танцевал с Королевой.

— Синклер? — зовет меня Роуз. — Что ты об этом знаешь?

Я вздрагиваю, открывая глаза.

— Ничего, — говорю я, не сводя глаз с таинственной книги.

Он открывает ее, вглядываясь в слова на первой странице. Затем осторожно листает остальные пожелтевшие страницы.

— Она пуста — за исключением той одной строки. Почему она у тебя?

— Профессор Борхес дала ее мне.

— Зачем?

— Понятия не имею. — Теперь, когда кажется, что это не имеет никакого отношения к нашим поискам «Книги Шансов», я и подавно не знаю.

Он вздыхает, проводя рукой по волосам, чтобы пригладить их.

— Какое отношение эта книга имеет хоть к чему-то? Что это вообще такое? — спрашиваю я.

Он указывает на дракона на обложке.

— Дракон. Это символ Кастелля. Королевства Смерти. Королевства, которое наслало Туманы.

Мой взгляд прикован к символу. Королевство Смерти.

— Ты думаешь, Кастелль ответственен за смерть Короля?

— Я не знаю, но… — он снова поднимает книгу. — Я ни на секунду не поверю, что тебе дали ее по чистой случайности как раз перед тем, как тебя должны были притащить сюда на казнь.

Он трет губы рукой — задумчивый жест. Его взгляд блуждает по мне: режущий, препарирующий, инспектирующий. Я чувствую себя обнаженной каждый раз, когда он смотрит на меня, и мне хочется ненавидеть это чувство. Но я не могу.

И когда он отворачивается, я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он посмотрел на меня так снова — словно готов проглотить целиком одним укусом. Наконец он опускает руку, пряча книгу в карман.

— Я не верю, что мейги убили моего отца. Я хочу узнать, почему он умер на самом деле. Помоги мне в этом, и я смогу уберечь тебя от моей матери. Такова моя сделка.

— Ты действительно был привязан к нему? — это удивляет меня. Роуз, кажется, совершенно ни о ком не заботится. И все знают, что Король был кошмаром — пьяный, жестокий, полубезумный. Я не могу представить, чтобы он смог внушить любовь хоть кому-то из своих детей.

Но когда я замечаю, как слегка вздрагивает лицо принца, я понимаю, что это правда. Он любил его. И он скорбит.

Однако он не признает эту правду. Вместо этого он предлагает другую.

— Моя мать не прекратит свой крестовый поход против мейг, пока мы не найдем настоящего виновника, доказав невиновность мейг. — Он осматривает пальцы своих перчаток, сбивая пятнышко засохшей крови. — С меня хватит быть объектом убийственных прихотей моей матери.

Он в ловушке. Эта мысль приходит так быстро и нежданно, что я поражена. Принц, у которого есть все, который злорадствует и насмехается, который возвышается над всеми нами, — пленник Королевы.

— Ты — мейга, — продолжает он. — Некоторые мейги могут прорицать. Находить то, что не под силу другим.

— Откуда, во имя всего святого, ты это узнал? — Обсуждение магии строго запрещено. А книги на эту тему, разумеется, были уничтожены.

— У меня есть доступ к книгам, которых нет у других. Может быть, я покажу их тебе, если будешь хорошей девочкой.

Я сверлю его взглядом. Несмотря на то, что мог прочесть Роуз, у меня нет дара прорицания. На самом деле, мне никогда не удавалось «прорицать» ничего, кроме бесполезности моих теней. Они в моей крови и костях столько, сколько я себя помню. Попытки сдержать их похожи на то, как если бы я пыталась потушить адское пламя каплей воды, но за эти годы я стала довольно искусна в их подавлении. Единственное, в чем мои тени когда-либо оказывались полезны — это когда мне нужно было спрятаться. О да, они очень хороши в том, чтобы держать меня в темноте.

— Будь моим оракулом, — говорит Роуз. — Помоги мне выяснить, почему умер мой отец, пообещай мне, что сделаешь все возможное, чтобы узнать, кто или что его убило, — и я укрою тебя от матушки.

Я подозрительно смотрю на него.

— Но разве ты не умрешь, если не убьешь меня?

Он ухмыляется.

— Волнуешься за меня, Синклер?

— Едва ли.

Он наклоняет голову, глядя на меня. — Возможно, есть вещи поважнее смерти. Например, выяснить, почему у тебя оказалась книга с тем же символом, что был на руке моего отца.

Я приподнимаю брови.

— Ты готов умереть, чтобы узнать, что с ним случилось?

— Не особо. Но пока ты будешь помогать мне выяснить, что случилось с моим отцом, я поищу способ умилостивить гнев моей матери.

Я прикусываю щеку. Я могла бы рассказать ему последние слова профессора Борхес, сказанные мне перед арестом. Возможно, именно это она имела в виду — мне нужно спасение, а Роузу нужны ответы. Но как, во имя всего святого, она могла знать? Я стою на пороге чего-то темного и ужасного — я это чувствую. Но за моей спиной — верная смерть. У меня, по сути, нет выбора.

— Если я помогу тебе…

Он вздыхает.

— Да? Какие у тебя условия, кроме того, чтобы не умереть сегодня ночью?

Я поднимаю подбородок, выказывая всю ту храбрость, которой не чувствую.

— Я главная. Мы будем делать это по-моему.

Его нос морщится.

— И что, в точности, подразумевает твое «по-моему»?

Я пожимаю плечами.

— Я изучаю лингвистику. Если я не смогу «напрорицать» причину смерти твоего отца, мы будем искать ответ через исследования. Мы пойдем по следу, чтобы понять, что с ним случилось. — Я протягиваю руку и постукиваю по книге в его руке. — Начав с этого.

Он сжимает челюсти, наблюдая за мной, и я задаюсь вопросом, не представляет ли он сейчас, как обхватывает мое горло своими руками.

— Хорошо, — цедит он сквозь зубы.

— Отлично, — отвечаю я отрывисто. — И как ты планируешь защитить меня от Королевы?

— Ты — мейга, а я — убийца мейг, — говорит он. Его улыбка скользкая, кошачья. — Держись поближе ко мне, и если ты умрешь, то только от моих рук.

Очевидно, Роуз уже не раз прятал тела. Он оставил меня наедине с трупом на несколько минут, а вернулся в собор с набором инструментов — странный материал, чтобы завернуть тело (очевидно, чтобы скрыть запах), молоты, раствор, вода. Я не спрашиваю, сколько раз он делал это прежде — сколько мертвых тел спрятано в замке. Впрочем, пол собора и так усеян ими, хотя, скорее всего, не теми, кого убил Роуз, — это гробницы, зарезервированные для знати. Их тела покоятся под нашими ногами. Но под алтарем могилы нет. Пока что.

— Почему мы просто не можем его сжечь? — спрашиваю я.

— И тащить его в крематорий? Хочешь объясняться с кем-то, кто бродит здесь после наступления темноты?

Я хмурюсь.

Он поднимает над головой тяжелый молот и без колебаний обрушивает его на пол. Треск камня эхом разносится по молчаливым залам собора, и я вздрагиваю. Но Роуз едва переводит дыхание, прежде чем снова поднять молот и с силой ударить по полу. Снова. И снова. Пока камни не разлетаются в щебень, а воздух не наполняется пылью. Он крушит пол, размахивая молотом с необузданной жестокостью, покрываясь пылью, и я не могу отвести взгляд. Я никогда не видела его хоть сколько-нибудь несовершенным, и у меня возникает ощущение, что внутри него вырвался на свободу какой-то зверь, пока он разрушает эту маленькую часть своего родового дома.

Когда он удовлетворен размером созданного углубления, он отступает назад, тяжело дыша, и вытирает пот со лба. Без слов мы поднимаем стражника: Роуз держит его под плечи, а я — за ноги. Вместе мы тащим его в яму.