— До заката завтрашнего дня.

Он усмехается.

— Целая вечность.

Он встает и снимает пиджак.

— Полагаю, мне лучше убрать твой беспорядок, — говорит он, упирая руки в бока и оглядывая комнату.

— Прости, — бормочу я. — Кажется, я выместила свою злость на твоей комнате.

Он мрачно оглядывает комнату.

— Полагаю, я это заслужил.

Роуз приводит комнату в порядок, пока я отдыхаю. Он наклоняется, чтобы заглянуть под кровать, и вдруг ругается. Он встает, держа в руке черный тапочек — точнее, то, что от него осталось, изгрызенное в клочья.

— Дикий ты зверь! — Он марширует туда, где на своем кресле развалился Ваффлс, и машет тапочком у него перед носом. — Я велю сделать из тебя чучело!

Ваффлс открывает пасть, часто дыша, его морщинистые губы растягиваются в явной ухмылке, и я не могу удержаться от смеха. Этот звук, кажется, ломает броню Роуза. Гнев тает с его лица, он легко чешет Ваффлса по голове и отдает ему тапочек.

— Забирай, паршивец. Он все равно испорчен.

Он продолжает убирать комнату. Я больше не упоминаю о том, что висит над нами, словно темная туча: последняя терния исчезнет с татуировки Роуза завтра на закате. Это наша последняя ночь.

Когда кровать застелена, Роуз молча стягивает через голову свитер, ослабляет галстук и бросается в одно из глубоких кресел.

— Тебе стоит поспать, — бормочет он, устраивая руку под головой. — Тебе все еще нужно восстановиться.

Я чувствую себя гораздо лучше — головокружение прошло, и желудок пришел в норму. Я направляюсь к кровати, но что-то останавливает меня, рука замирает на шелковых простынях. Мы с Роузом признались в некоторых вещах и утаили другие, но я не могу отделаться от чувства, что не хочу встречать то, что принесет завтрашний день, с грузом сожалений.

— Роуз… ты… ты не хочешь поспать в кровати?

Он приоткрывает глаза и смотрит на меня. Его лицо не выдает ничего, но грудная клетка вздымается чуть чаще. Дрожь страха, которую я не то чтобы ненавижу, доходит до самых пальцев ног.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Что ж.

Теперь я оскорблена.

— И почему же?

Он встает одним плавным движением, делая шаг ко мне.

— Потому что я не смогу к тебе не прикасаться, — говорит он. — А если мы ляжем в эту постель, мне захочется.

Я сглатываю, но вскидываю подбородок и упираю руки в бока.

— Даже если бы ты мог, ты слишком самоуверен, думая, что я бы позволила.

— А разве ты об этом не думаешь? — говорит он с сардонической ноткой и легкой усмешкой на губах.

— Я не просила тебя спать со мной. Рядом со мной, — спорю я. — Послушай, мы оба не знаем, что случится завтра. Я просто… — Я хочу быть рядом с тобой. Я никак не могу заставить себя произнести эти слова.

Но он склоняет голову, словно та же мысль пришла и ему в голову. Не говоря ни слова, он подходит к кровати, и мы вместе скользим под одеяло. Он кладет руки за голову и смотрит в потолок.

— Вот, Синклер, — говорит он. — Ты уложила меня в постель. Полагаю, теперь ты счастлива.

— О, прошу тебя, — отвечаю я, устраиваясь на своей подушке. — Я делаю тебе одолжение. Эта кушетка и близко не такая удобная.

Он улыбается, и в этой улыбке смешались дерзость и искренность. Он поворачивает голову ко мне, улыбка гаснет, и он тянется рукой в перчатке, чтобы убрать выбившийся локон за мое ухо. Все мое тело цепенеет, пока я смотрю в эти кристально чистые глаза.

Усмешка исчезла. Его выражение лица серьезное, мягкое, почти… мучительное. Наши взгляды сцеплены — я не смогла бы отвернуться, даже если бы захотела.

Он прекрасен. Это всегда было неоспоримо. Но я всегда считала его красоту чем-то объективным. Теперь, когда страх больше не правит мной, я вижу истину. Дело не только в острых линиях его челюсти и скул, тенях в глазах или идеальном изгибе его грешных губ — дело в том, что, глядя на него, я вижу всю свою боль, всё отчаяние жизни в ненависти к самой себе, отраженное в его лице.

Его жизнь — это эхо моей, и в нем я нашла то, что искала всю жизнь: понимание.

Я хочу его.

Теперь это неоспоримо.

Но это невозможно. Он смертельно опасен, и мне не следует играть с ядом. Мне следовало бы прямо сейчас отвести взгляд от этих полных отчаяния глаз и уснуть.

Хотя, с другой стороны, может, Роуз прав, и меня не особо интересует следование правилам и хорошее поведение. Если я мотылек, а он — пламя, я хочу сгореть.

Я отвожу взгляд, прикусывая губу.

— Ну и? — говорю я, заставляя свой голос звучать легко и игриво. — Теперь мы в постели. Ты хочешь прикоснуться ко мне?

Его глаза темнеют, и он бормочет, низко и хрипло:

— Да.

— Но ты не можешь.

— Нет.

— Потому что это убьет меня.

— Да.

— М-м. — Я пододвигаюсь ближе, кладу голову на его подушку так, что чувствую его дыхание на своем лице, прижимаюсь всем телом, пока нас не разделяет лишь волосок. — Но так можно, — шепчу я, едва касаясь его губ. — Это ведь не прикосновение.

Его дыхание сбивается.

— Порочное создание.

Его голос игрив, но лицо остается суровым, пока он смотрит на меня. Он поднимает руку в перчатке к моему лицу и нежно обводит контур моей щеки, брови, челюсти, словно пытаясь запомнить форму моей души.

— Я бы женился на тебе, знаешь ли, — шепчет он.

Мое сердце останавливается. Я хочу ответить, но что можно сказать на такое признание?

Кажется, Роуз не замечает моего замешательства. Он продолжает обводить контуры моего лица, словно только что не опустошил меня до основания.

— Я старался об этом не думать, не представлять. Но потом, когда я надел свое кольцо тебе на палец…

Он берет мою руку — на ней все еще кольцо Рокеларов — и перебирает мои пальцы. Мы оба смотрим на кольцо, поблескивающее в свете огня.

— Я надел свое кольцо тебе на палец и почувствовал себя… чудовищем. Собственником. Словно, если бы я когда-нибудь увидел на твоей руке чужое кольцо, я бы сорвал его и заставил бы их им подавиться.

Моя губа подрагивает.

— Какой ты жестокий.

— Всегда таким был. — Его глаза вспыхивают, глядя прямо в мои — острые и яркие.

Что-то плавится глубоко у меня внутри от этого взгляда. Мое дыхание сбивается на короткие судорожные вдохи. Это опасно. Определенно, совершенно неразумно. Но я не могу остановиться.

— Как бы это было? — шепчу я. — Если бы мы были женаты?

Он чуть сдвигается ближе, переплетая свои пальцы в перчатках с моими. Его большой палец нежно поглаживает мою ладонь, а глаза все еще прикованы к моему лицу.

— Я презираю пышные свадьбы, — говорит он.

— Я тоже.

— Хотя, полагаю, мне пришлось бы жениться на тебе в соборе. Традиции — сам понимаешь.

— Это было бы неловко, учитывая то, что мы сделали там с капитаном стражи.

Он фыркает.

— Думаю, это было бы весьма символично — держаться за руки и произносить клятвы друг другу над его могилой. В конце концов, именно убийства и ложь свели нас вместе.

Я смеюсь, пряча лицо в подушку.

Его веки опускаются — серый цвет радужки темнеет до глубокого грифельного под длинными черными ресницами.

— Но я бы заполучил тебя задолго до этого.

Сердце пропускает удар, когда я снова смотрю на него.

— О?

Он кивает и выпускает мою руку, возвращая ее к моему лицу. Он проводит линию по щеке, затем вниз по челюсти, по горлу, по ключице. Мурашки бегут по моему телу, глаза сами собой закрываются.

— Я бы заполучил тебя сегодня вечером, — говорит он. — Мои руки были бы на каждом дюйме твоего тела, пока я не выучил бы его наизусть, пока не узнал бы его достаточно хорошо, чтобы вызывать у тебя наслаждение с закрытыми глазами.

Я не могу дышать.

— Довольно самоуверенно с твоей стороны, — говорю я.

— Не самоуверенно, — я чувствую его прохладное дыхание на своих губах, пока его рука скользит ниже, по изгибу моей груди, и ложится на талию, крепко сжимая ее, — просто я очень нацелен на то, чтобы увидеть, какие выражения лица ты строишь, когда теряешь контроль.