Мне кажется, меня сейчас вывернет наизнанку.

— Прошу прощения. — Я вырываюсь из хватки Роуза и вскакиваю со стула, хотя знаю, что не должна, хотя это нарушает все правила обеда с Королевой. Я не могу оставаться в этой комнате ни секунды больше. Я слышу, как Роуз встает вслед за мной и поспешно бросает что-то, извиняясь за наш уход, и направляется следом.

Оказавшись в коридоре, я сгибаюсь над пустой урной на пьедестале и молюсь, чтобы она не была очень старой или дорогой.

— Синклер?

Я отстраняюсь, и он замирает, увидев мое лицо. Перед глазами до сих пор стоят эти картины — видения, знамения, призраки, что бы это ни было. Я не могу доверять собственным глазам, собственному разуму. А зрелище моих собственных мертвых глаз, смотрящих на меня… Это казалось чем-то большим, чем просто призрачный трюк. Все это казалось таким реальным.

— Скажи мне что-то правдивое, — прошу я, отчаянно пытаясь вернуть почву под ногами.

Его лицо смягчается, по нему пробегает тень понимания. Он делает шаг вперед.

— Ты на ужине с моей семьей. Я ухаживаю за тобой, чтобы моя мать не убила тебя. Ты собираешься помочь мне выяснить, что убило моего отца, чтобы мы могли избавиться от татуировки-шипа, и чтобы никому из нас не пришлось умирать.

Это сходится, но приносит лишь слабое облегчение.

Меня снова выворачивает в урну. Роуз подходит сзади, осторожно отводя мои волосы от лица.

— Прошлой ночью ты убила человека пальцами ног, а теперь не можешь вынести ужин с моей семьей?

Я вытираю рот запястьем.

— В моем супе были жуки. Огромные, уродливые, черные. Ты их не видел?

— Нет, — отвечает он.

— А дворецкие? У них были… лица?

— Разумеется, были.

Я качаю головой.

— Думаю, я схожу с ума. — Я не знаю, что и думать. Я знаю лишь то, что видела.

Он тяжело вздыхает.

— Ты не сходишь с ума.

Он поглаживает меня по спине, придерживая волосы, — этот жест настолько добрый и настолько непривычный, что у меня снова начинает кружиться голова.

— Я не понимаю, — бормочу я.

Медленно я выпрямляюсь. Ноги кажутся ватными, а мир странно кренится.

— Я скажу тебе правду, если ты пообещаешь больше меня не бить, — говорит он.

Я грубо фыркаю.

— Размечтался. — Я немного спотыкаюсь, и Роуз крепче сжимает меня в объятиях.

— Тише, — говорит он. — Ты такая же, когда пьяна? Святые, я бы хотел на это посмотреть.

— Я умею держать удар, — защищаюсь я, хотя за всю жизнь пробовала алкоголь всего дважды — когда Сериз украла бутылку портвейна из школьного погреба на мой день рождения, и на маскараде в канун Дня Всех Святых.

— Я расскажу тебе правду, но сначала ты не поймешь. Поэтому требую: держи вопросы при себе, пока я не закончу. Поняла?

Я издаю неопределенное ворчание, и он, по-видимому, принимает это за согласие продолжить.

— Есть причина, по которой моя мать так одержима идеей найти всех мейг и уничтожить их. И дело не в том, что она считает вас всех предателями. Моя мать — мейга.

Я поднимаю на него глаза.

— Что?

Он закрывает глаза и сжимает переносицу пальцами. — Я же сказал не задавать вопросов…

— Твоя мать — мейга? — я почти визжу, и он шикает на меня. Шепотом требую:

— Когда именно ты собирался мне об этом сказать?

— Достаточно скоро, — отрезает он.

— Ты не считал эту информацию важной? У нас шесть дней, Роуз.

— Я знаю, — рычит он. Внезапно он хватает свое левое запястье, срывает пуговицы на рукаве и задирает его до локтя. — На кону и моя жизнь тоже, помнишь?

Он тычет татуировкой мне в лицо, и это шокирует — не только сама зловещая метка, но и вид его кожи, которую он постоянно прячет под слоями одежды. Я замолкаю.

Он опускает руку и встречается со мной яростным взглядом.

— Просто позволь мне объяснить, хорошо? — Он опускает рукав. — У моей семьи много секретов, и это один из самых ценных. Ты хоть представляешь, что сделали бы дворяне, если бы узнали, кем является моя мать? Было бы восстание, Синклер. Эти змеи и так постоянно пытаются дорваться до Короны. Ты знала, что после смерти отца она получила пять предложений руки и сердца? Пять. А половина знати хочет убить всю мою семью и захватить трон. Ты думаешь, условия жизни твоих драгоценных простолюдинов в пещерах сейчас плохие? Ты понятия не имеешь, как плохо станет, если монархия падет.

Несмотря на слабость в теле, мой разум лихорадочно работает. Если дворяне настолько двуличны, как говорит Роуз, возможно, у кого-то из них был мотив для убийства Короля.

— Это все равно не объясняет, почему она ненавидит мейг, — говорю я.

— Я подхожу к этому. Терпение, Синклер. — Он вздыхает. — Моя мать верит, что магия принадлежит только королевским особам. Она считает всю магию вне королевских жил ересью, а обвинение мейг в бедах Королевства помогает ей сохранить лицо перед Двором. Это отвлекает их от проблем похуже — нехватки продовольствия, болезней и всего такого.

Волна чистого гнева окатывает меня.

— Невероятно. Значит, она охотится за мной, потому что думает, что моя казнь сделает её популярной среди дворян?

— Это не просто её мысли. Это так и есть.

— Что это значит?

Он морщится и бросает взгляд на мое лицо.

— Боюсь, эта часть тебе понравится еще меньше. Помнишь, как некоторые мейги встали на сторону Арагоа во время войны?

Мои мысли возвращаются к лекции сэра Патрика сегодня утром.

— Да.

— Когда пришли Туманы, мейги на нашей стороне поставили защитные барьеры на стенах замка, чтобы спасти нас. Большинство верит, что Мать приказала убить их всех, потому что они предали Корону, что они замышляли с Кастеллем свержение Короля, но… это было не совсем правдой.

Я сужаю глаза.

— Не совсем правдой?

Он кивает.

— Еще один секрет нашей семьи. Она не доверяла такому количеству мейг, собранных в одном замкнутом пространстве. Она посчитала, что им было бы слишком легко выступить против Короны, поэтому она их казнила.

Я ахаю. Я едва могу поверить в то, что слышу. Я знала, что Королева — тиран… я даже знала, что она хочет моей смерти. Но я до конца не верила, что она по-настоящему зла. Какая-то часть меня все еще верила в то, чему меня учили всю жизнь — что магия порочна, аморальна, неправильна. Я так долго считала, что я дефектна, что на каком-то уровне заслуживаю их ненависти.

Но если то, что говорит мне Роуз, правда…

Были хорошие мейги. И Королева убила их только потому, что хотела обладать властью единолично.

— Одной из мейг удалось сбежать, — продолжает он. — И она прокляла её так, что та больше не может лично причинить вред ни одной мейге.

— Вот почему она посылает тебя, — осознаю я. — И дело не только в том, что она предпочитает не пачкать руки грязной работой.

Роуз кивает, его взгляд устремлен куда-то вдаль.

— Именно поэтому она не могла просто перегнуться через стол и сама задушить тебя сегодня вечером.

— Я знала, что общественного мнения будет недостаточно, чтобы её остановить.

— Я надеялся, что это поможет, — пожимает он плечами, — так же, как надеялся, что убедив её в нашей любви, мы выиграем время.

Я цокаю языком.

— Не могу представить, чтобы её волновала такая глупость.

Он поднимает глаза, встречаясь с моим взглядом.

— Глупость? Ты так думаешь о любви, Синклер? — Помолчав, он отводит глаза. — Знаешь, даже моя мать может быть романтичной. Ты бы удивилась.

Я удивлена. Холодная, жестокая женщина в той столовой не кажется той, на кого можно повлиять любовью.

Мне приходит в голову еще одна мысль.

— Роуз, ты… ты мейга?

Он качает головой.

— Нет.

Мое сердце падает, и я чувствую больше разочарования, чем должна была бы: надежда, что я наконец нашла того, кто мог бы меня понять, испаряется.

Он продолжает:

— Итак, моя мать — мейга. Вот почему ты видела то, что видела сегодня вечером. Я не очень хорошо понимаю, как работает её магия, но знаю, что у неё есть способность к созиданию. Из-за проклятия она не может навредить тебе физически. Вместо этого она пытается запугать тебя, создавая иллюзии.