— Откуда ты знаешь про усталость зрения?

— Оттуда, что это любимое заключение на всё, чего в лекарских описях нет, — сказал Токей ровно. — У нас в резервации так закрывали половину разговоров. Проще, чем записать, что не понял.

Сэт рассказал ему про зыбь — вторым после столбика. Токей выслушал молча, не перебив ни разу, потом кивнул, коротко и по-лекарски:

— Глаза здоровые, — повторил он. — Остальное — не моя грядка. Но ты приходи.

Последнюю проверку Сэт устроил Эйро — на пустой лестнице, где спрашивать было не так глупо.

— Эйро. Кто-нибудь сейчас смотрит на южную кромку? Кроме меня.

— Никто, курсант Миккон.

— А системы? Купол же следит за собой.

— Купол регистрирует, курсант. Смотрите — вы.

Сэт помолчал, подбирая слова.

— А разница есть?

Эйро молчал дольше положенного. Вторую такую паузу Сэт уже слышал — в каникулы, на вопрос про пустоту.

— По моей части — нет, — сказал наконец голос. — По вашим вопросам, похоже, есть. Вопрос сохранён.

— Тогда ещё один. За последние сто лет кто-нибудь жаловался, что у кромки… рябит?

— Сто одиннадцать обращений, — отозвался Эйро без задержки, будто ждал. — Заключение во всех случаях: усталость зрения. Рекомендован отдых.

— Помогало?

— Повторных обращений нет.

— Потому что отдых помогал?

— Потому что повторных обращений нет, курсант Миккон.

Сэт шёл к себе тихими лестницами сквозь дежурную синеву и считал: сто одиннадцать за сто лет — по человеку немногим меньше чем год. Кто-то стоял на его месте, видел ту же дрожь, шёл к лекарям — и получал отдых. А потом переставал обращаться. Люди вообще быстро выучивают, куда не надо ходить со своими глазами.

Купол наполнялся два дня, как наполняется чаша под открытым краном.

Борта садились один за другим, верхняя терраса снова расцвела гербовым сукном, и носильщики потащили вниз те же носильщики с кофрами в родовых цветах, только теперь в обратную сторону. Осевой бульвар вернул себе гул. Эхо, к которому Сэт привык за луну, как к соседу, ушло из коридоров первым — его вытеснили шаги. Кая вернулась южным бортом, тихая, как уезжала, никто ни о чём её не спросил, и она, похоже, была за это благодарна. Судзу поднялась снизу с новой таблицей на всю учебную луну вперёд, ответственно посчитанной, и первым делом потребовала отчёта.

— Норма капель. Двадцать шесть дней.

— Держал.

— Все двадцать шесть?

— Двадцать пять.

Судзу посмотрела на него, как смотрят на выкладку с ошибкой в последнем знаке.

— Допустимо, — вынесла она наконец. — В пределах. Но в новой таблице я это учла.

А края твердели. Сэт ловил это всей кожей, не одним чутьём: с каждым севшим бортом, с каждой сотней вернувшихся мир вокруг делался отчётливее — стены стояли увереннее, границы света резались чище, и даже вода у кромки шла как по описи. Тысячи глаз, вернувшись, досматривали купол до твёрдости — и не знали об этом, как не знает опора, что она опора.

Первую связку он выстоял накануне последних бортов — от начала до конца, не присев. Лисса, смотревшая из угла сушильни, кивнула один раз, коротко, как ставят зарубку.

— Сколько внутри осталось? — спросила она.

— На половину второй.

— Врёшь.

— На треть.

— Вот теперь верю. — Она оттолкнулась от стены. — С новой луны рассветы мои. Тренируемся. И, Миккон… — уже от лестницы, не обернувшись: — Двенадцать дней раньше срока. Продолжай портить Судзу таблицы.

Вечером стол F7 впервые за луну накрыли в полный круг, и сделалось тесно и шумно — и до странного правильно. Синяя кружка Лиссы стояла на своём — уже своём — месте. Судзу поверх общего гула вносила в таблицу чьи-то клятвенные обещания.

— Угорь, — стоял на своём Лук, показывая руками размах, в который не поместился бы и сом. — В третьем шлюзе. Мне зеленщица с рынка у третьего шлюза рассказала, а зеленщицы не врут, им торговать надо.

— В Эвале нет угрей, — сказала Судзу, не поднимая головы от таблицы. — В описи фауны купола четырнадцать видов, угря среди них нет.

— Так то в описи, — сказал Лук с превосходством человека, знающего жизнь. — А он в шлюзе.

— Запишем как наблюдение, — предложил Оки и раскрыл тетрадь. — У меня теперь целый раздел: «Наблюдений не имеет». Угорь встанет первым, у которого наблюдение имеется, а угря нет.

Токей отложил ложку во второй раз и посмотрел на обоих с лекарским сомнением — прикидывая, надо думать, что за лихорадка даёт такие видения и заразна ли она. Юки сидела с краю, ела мало и смотрела, по своему обыкновению, как бы сквозь стол.

А когда расходились, она задержалась у окна, за которым по ту сторону стены тускло отблёскивала Эвала, и сказала, не оборачиваясь:

— Ты видел.

Это не было вопросом, и Сэт не стал делать вид, что не понял.

— С чего ты взяла?

— Ты смотришь мимо вещей. — Юки повернула голову. Лицо у неё было, как всегда, непроницаемое, зато глаза смотрели прямо ему в переносицу. — Так смотрят те, кто нашёл, где у мира «мимо».

Назавтра она сама повела его к кромке — днём, в час, когда нижние залы стояли пустыми, а серый песок площадок ещё держал ночную стылость. До выступа, где набережная ломалась углом и вода подступала к бетону вплотную, Юки довела его молча. На пустом берегу её было видно не больше, чем в толпе: она умела быть рядом так, словно её здесь давно посчитали и забыли. У самой воды она присела на пятки.

— Говори.

Он говорил, не отводя глаз от воды. Как в первую ночь дрожь показалась сама — он её не искал. Как ходил потом сюда по расписанию, час в час, со столбиком в голове. Как учился смотреть мимо, будто на слабую звезду. Как привёл Оки — и граница при нём простояла камнем до утра. И как Эйро выдал ему сто одиннадцать человек за сто лет: всем прописали отдых, и после отдыха ни один не пришёл снова.

Юки не шевелилась. Лицо её работало, как обычно, на удержание пустоты, одна только «усталость зрения» тронула это лицо — коротко, углом губ — и тут же отпустила.

— Правильно рассказываешь, — сказала она. — Там, где мало кто смотрит, у вещей нет краёв. Мне это было известно до всяких слов. — Пальцы её нашли на песке обкатанный камешек и, подержав, опустили обратно — гранью в ту же лунку, из которой взяли. — Прямого взгляда она не терпит. Упрёшься — уйдёт и будет ждать, пока устанешь. Боль такая же. У боли я и училась.

— И давно у тебя это?

— Сколько себя помню. — Ровно, как отвечают на перекличке. — Сперва была уверена, что это общее. Как дыхание: есть у каждого, обсуждать нечего. Оказалось, дышу одна. Тогда я закрыла рот. Молчаливых бьют реже.

— Били — за это?

— И за это. Скажи вслух, что у амбара к ночи пропадает задняя стена, — будешь врунья. Обойди амбар стороной — будешь строптивая. Что так, что эдак — хворостина. — Об этом она говорила, как говорят о чужой деревне, далёкой и давно оставленной. — У нас доживал старик. Такой старый, что слушать его перестали. Он говорил: таких раньше берегли — мерцающие ближе к тому, чего не видят остальные. Мне после этих его слов прибавляли. Получалась из меня порченая, которая ещё и о себе понимает.

— Так зачем ты смотрела? — спросил Сэт. — Раз за это хворостина.

Юки помолчала — ровно столько, сколько заняло бы взвесить ответ на ладони, и ни мгновением дольше.

— А зачем смотрят вообще? Глаза открыты — вот и смотришь. Это было при мне всегда, как рост или имя. Занятие из этого вышло не сразу. — Она чуть наклонила голову. — Потом придумала себе службу. Решила: раз вижу, где у вещей края сходят, буду их досматривать. Сарай, мостки, старую иву у запруды. Обходила и досматривала. Никому не говорила — служба и служба.

— Помогало?

— Иве — не знаю. Мне — да. — Она посмотрела на воду. — Когда у тебя есть служба, ты уже не порченая. Ты сторож.

Сэт смотрел на воду. Вода шла ровно, черта стояла как врисованная: день, полный купол, всё на месте.