Проходя однажды по берлинским улицам, он увидел над дверью одного большого дома по Фридрихштрассе, большую вывеску с надписью: "Здесь сдаются меблированные комнаты".
Барон тотчас поднялся по лестнице. Но он не мог найти даже следов колокольчика: тщетно стучал он в различные двери - все оставалось безмолвным. Наконец ему послышалось какое-то странное бормотанье и болтовня. Он открыл дверь квартиры, откуда слышались эти звуки, и очутился в комнате, убранной с изысканным вкусом и роскошью. Особенно замечательной показалась ему стоявшая посреди комнаты большая кровать с богатой шелковой драпировкой, украшенной цветами спинкой и позолоченной верхушкой.
- Lagos piperin etrive, kakon tys kefaqlis tu!* - раздалось навстречу барону; но он не видел никого.
______________
* Так как барон не знал новогреческого языка, то он не понял, что эти слова означали: "Петух съел перец себе на погибель".
Барон осмотрелся, и - о небо! - на изящном столике, стоявшем в простенке, он увидел роковой голубой бумажник. Он бросился к нему, желая овладеть похищенным сокровищем; но в это время над самым его ухом раздалось:
- О diavolis jidia den yche, ke turi epoulie.*
______________
* У дьявола не было козы, однако он продавал сыр (новогреч.).
В ужасе отпрянул барон. Но в то же мгновение услыхал он тихие вздохи, исходившие из постели...
- Это она, это она, - мелькнуло в его голове, и сердце забилось у него сильнее от блаженства и сладкого предчувствия...
Он подошел с трепетом и увидел сквозь занавеси ночной чепец с пестрыми лентами: "Смелее, смелее!" - сказал барон сам себе и отдернул занавеску... Тут из-под подушек с пронзительным визгом выскочил тот странный маленький старик, которого барон встретил вместе с гречанкой. На голове его был женский чепец, вследствие чего карлик имел такой забавный вид, что если бы барон был хотя немного менее занят мыслью о любовном приключении, он, наверно бы, громко расхохотался.
Старик смотрел на барона своими большими черными глазами и наконец сказал жалобным тоном:
- Вы ли это, барон? Боже мой! Я надеюсь, что вы на меня не сердитесь за то, что я так невежливо засмеялся на Парижской площади в тот раз, когда вы хотели защитить мою косу. Не смотрите на меня так странно... Я начну, наконец, бояться...
Барон не понял ни слова из того, что говорил старик, но, не отводя от него взгляда, бормотал про себя: "король Кандии... король Кандии!"
Тогда старик приветливо засмеялся, сел на подушку и сказал:
- Что вы, милейший барон Теодор фон С., вы, кажется, сходите с ума, принимая меня, простого человека, за короля Кандии... Неужели вы меня не знаете? Разве вы не узнаете канцелярского заседателя Шнюспельпольда из Бранденбурга?
- Шнюспельпольд? - переспросил барон.
- Да, так меня зовут, - продолжал карлик, - но вот уже много лет, как я не состою более канцелярским заседателем. Проклятая страсть к путешествиям лишила меня должности и куска хлеба. Мой отец, - царство ему небесное, он был пуговичным мастером в Бранденбурге, - тоже был страстный путешественник и столько рассказывал мне о Турции, что я не мог усидеть дома. И вот однажды я бросил свой дом, уехал через Гент в Танжер, сел на корабль и отправился в Оттоманскую Порту. Но я попал туда не совсем вовремя и в одном из приключений лишился двух пальцев на правой руке, которые, как вы можете видеть, у меня теперь из воска. Но так как этот проклятый воск при письме всегда тает...
- Оставьте это, - перебил барон старика, - расскажите мне лучше все, что вы знаете о той незнакомой даме, о том небесном видении, которое я видел с вами в кондитерской Фукса.
Тут барон рассказал все, что с ним случилось после находки бумажника, о предполагавшемся путешествии в Грецию, о событии в гостинице "Солнце" и о прочем, причем заклинал старика не препятствовать его любви; надо сказать, что барон был уверен, что, несмотря на странные речи старика, заявившего, будто он не более как канцелярский заседатель из Бранденбурга, Шнюспельпольд, наверное, играет большую роль в судьбе гречанки и приходится ей отцом или дядей.
- Ах, - сказал Шнюспельпольд, улыбаясь от радости, - ах, как мне приятно, что вы, благодаря голубому бумажнику, полюбили греческую княжну, опекуном которой я имею тягостную честь состоять. Верховное управление Патоса избрало для этой цели меня, так как оно не могло найти никого другого, кто бы знал некоторые тайные магические приемы... - тут Шнюспельпольд остановился и пробормотал как бы про себя: "Ну, ну, Шнюспельпольд, не забалтывайся очень, тише-тише, мой сыночек..."
- Я не сомневаюсь, барон, - продолжал он, - что вы при моем содействии будете иметь успех. Пока я вам могу сказать, что княжна ищет молодого принца по имени Теодорос Капитанаки, который в действительности нашел голубой бумажник, если только не вы сами нашли его.
- Как, - переспросил барон старика, - как, разве не я нашел бумажник?
- Нет, - отвечал старик твердо, - вы не находили бумажника, и вообще вы только воображаете различные события, каких в действительности не было.
- Опять ты повис на моей ноге, грубый, тяжелый, как свинец, король! вскричал барон; но при этом пронзительный голос крикнул:
- Allu ta kas karismata, kai allu genum у koteis.*
______________
* Курица квохчет в одном месте, а кладет яйцо в другом (новогреч.).
- Тише, тише, маленький крикун, - кротко сказал старик, и серый попугай слетел с верхней перекладины своего помещения. Тогда старик обратился к барону и сказал ему так же кротко:
- Вас зовут Теодором, барон, и кто знает, быть может, найдутся еще тайные обстоятельства, которые сделают вас истинным Теодоросом Капитанаки... Собственно, недостает только одного ничтожного обстоятельства, и вы можете тотчас получить руку и сердце моей воспитанницы. Я знаю, что у вас есть связи в министерстве иностранных дел. Постарайтесь добиться через них, чтобы великий султан объявил греческие острова свободным государством, и ваше счастье готово. Но... что я вижу!..
И с этим восклицанием старик забился в подушки и натянул себе одеяло на голову.
Барон посмотрел по направлению взгляда старика и увидел в зеркале отражение гречанки, приветствовавшей его.
Она стояла в открытой двери, как раз против зеркала. Барон хотел поспешить ей навстречу, но запутался в ковре и упал. Попугай поднял смех. Но когда гречанка, вошедшая в комнату, подошла к барону, последний, как опытный танцор, постарался придать своему падению такой вид, как будто он хотел стать на колени.
- Наконец-то, о кумир моей души! - начал он по-итальянски, но гречанка прервала его тихо:
- Тише! Не разбуди старика! Не рассказывай мне того, что я давно сама знаю. Встань же!
Она протянула ему свою лилейную руку; он проникся счастьем и восторгом и сел рядом с ней на роскошном диване, стоявшем на заднем плане комнаты.
- Я все знаю, - продолжала гречанка, оставляя свою руку в руке барона. - Пусть маг утверждает, что хочет; я знаю, что ты нашел бумажник, что ты происходишь из греческого княжеского рода и что, если ты даже и не тот, за кем я следовала моей душой и всем моим существом, все же ты можешь стать властелином моей жизни, когда только захочешь!
Барон рассыпался в уверениях. Гречанка сидела, мечтательно подперев свою голову рукой, и, казалось, ничего не слушала, но затем сказала тихо на ухо барону:
- Ты храбр?
Барон принялся уверять ее, что он храбр как лев.
- Не можешь ли ты, - продолжала гречанка, - этому старому чудовищу, спящему в постели перед нами, этим ножом...
(Барон, узнавший хирургический инструмент из бумажника в руках гречанки, испуганно обернулся).
- ...Этим ножом, - продолжала гречанка, - разрезать косу... Впрочем, не нужно... Попугай сторожит его, и мы можем говорить спокойно. Итак, ты из княжеского рода?..
Барон рассказал о портрете своей бабушки, о своей матери, словом, обо всем, что благосклонный читатель уже знает из разговора барона с его дядей.
