— Вы знакомы? — спросила Эрни.

— Эти ребята знают всех служащих Красной крепости как минимум в лицо. Ну а мне и незачем его знать. И так видно, что он за птица. Вернее, что за птенец. Если я попрошу у него документы, они наверняка окажутся фальшивыми. Или их просто нет. Квартиры с секретером, где они могли бы храниться, нет и подавно. Значит, я должен буду доставить мальчика в президиум для отправки в воспитательное учреждение, откуда он наверняка сбежал. Только я, разумеется, не стану этого делать без необходимости. Тем более здесь и сейчас, когда ребёнок наконец-то дорвался до горохового супа с салом за пятьдесят пфеннигов. Даже животные не нападают друг на друга на водопое. Хотя, конечно, есть исключения.

— В животном мире или в вашем, полицейском?

— В нашем — точно. Помнишь, мы тут недавно столкнулись с двумя моими коллегами?

— Один пузатенький, добродушный, а другой суровый, с рыжеватыми усами?

— На самом деле всё наоборот. Усатый страшен больше с виду, зато толстяк, который всем поначалу кажется славным малым (его фамилия Ляйтнер), — настоящая гроза таких мальчишек, как вот этот наш сосед. Ляйтнер травит их, как зверьков, ради удовольствия. Наметит себе в качестве жертвы какого-нибудь самого безобидного и беззащитного. Подойдёт, притворится клиентом, потом сцапает побольнее, затащит в ближайшую подворотню и напугает до полусмерти. Мол, на первый раз я тебя отпускаю, но помяни моё слово: мы ещё увидимся. Несколько недель, а то и месяцев он позволяет мальчишке от себя побегать, а потом ловит его и устраивает так, чтобы бедолагу запихнули в какое-нибудь заведение помрачнее.

Эрни задумалась.

— Охота на подростков, конечно, не самый благородный спорт. Но разве под надзором им может быть ещё хуже, чем на улице? Их же, наверное, худо-бедно кормят, они спят в отапливаемых помещениях, обучаются какому-то ремеслу?

— Кормят чаще всего очень худо и очень бедно. Ремеслу обучают далеко не везде. Как правило, просто используют как бесплатную неквалифицированную рабочую силу. В сельском хозяйстве или на добыче торфа, например. В Золингене подростки делают кирпичи из пемзовой крошки и извести. Дышат всем этим… Кое-где даже ночная смена есть. А так подъём часов в пять, работа с семи утра до семи вечера плюс уборка, кухня и всё такое. Бывает, что мальчишкам, извини, даже пописать, когда захотелось, не разрешают. Только в обеденный перерыв или после работы.

— Ничего себе… Это что же ребёнок должен совершить, чтобы его так «исправляли»?

— Да в том-то и дело, что ничего особенного. Заведения формально не исправительные, а воспитательные. Они «заботятся» о детях. До двадцати одного года. Чтобы такую заботу не терпеть, многие предпочитают тюрьму. Там хоть физические наказания запрещены, а тут фантазия «воспитателей» практически ничем не ограничена. Ты себе не представляешь, какие садисты среди них попадаются, особенно в религиозных заведениях.

— Теперь понятно, почему многие дают дёру. Если мальчишке, например, пятнадцать, то ещё шесть лет «профилактической заботы» — это же по его меркам целая вечность. Попробуй вытерпи! Уж лучше бежать, даже если некуда.

— Только рано или поздно почти всех ловят. У кого остаются силы, те пробуют ещё раз и ещё. А кто-то глотает ручки ложек… Прости. Тебе ни к чему всё это знать.

— Да нет. Желательно, чтобы об этом знали вообще все.

— Шумиха в прессе время от времени поднимается. Как правило, после очередного бунта.

— Тогда, может быть, ситуация постепенно изменится?

— Может быть, но пока в воспитательные учреждения для трудных подростков лучше не попадать.

— Мне, пожалуй, поздновато, — усмехнулась Эрни.

— Да, ты в глазах государства уже безнадёжна. А вот твоим соседом Вилли ещё очень даже могут заняться.

— Это на каком же основании?

— Коллеги из отдела нравов любят показывать всему президиуму свои фотографические вещдоки. На одной из карточек почти наверняка был Вилли. Фотограф, в чьём ателье изъяли негативы, ещё не успел изменить лицо ретушью. Я не думаю, что это привело бы к каким-то последствиям для парня, но карточку на всякий случай сжёг, а плёнку мой приятель из фотолаборатории «случайно» засветил.

— У вас не будет из-за этого проблем?

— Нет, такие материалы большой ценности не представляют. Их каждый день изымают тоннами и используют не столько как улики, сколько по прямому назначению или в качестве своеобразной валюты.

— Если честно, я не совсем понимаю… Что же изображено на тех фотографиях, если в обыкновенных газетных киосках спокойно продаются натуристские журналы вроде «Нового времени» и «Земли света», а там прямо на обложке и женщины, и мужчины безо всяких фиговых листов?

— Наличие или отсутствие фигового листа не единственный критерий. Все они, эти критерии, довольно водянистые, но статья за распространение порнографии по-прежнему существует. Поэтому на твоём месте я бы деликатно поговорил с Вилли. Пусть будет поосторожней. И не только с позированием. Недавно я видел его у Бранденбургских ворот в яркой рубашке, зазывно расстёгнутой на груди.

Эрни вспомнила, как однажды вошла в берлинскую комнату, когда Вилли выжимал на себя сок из половинки лимона. «Так кожа становится мягче», — улыбнулся он, нисколько не смутившись, и взял флакончик «Кёльнской воды», чтобы методично нанести по маленькой капельке на шею, запястья, сгибы локтей и зачем-то даже под коленками. Эрни потом тоже попробовала: от лимонного сока кожа действительно стала приятной на ощупь. И цитрусовой на вкус.

— Ты хочешь сказать, что он «шлифует панель»?

— Не систематически, конечно, но ведь этим занимаются не только профессионалы, которым иначе будет нечего есть и негде спать.

— Женщин на такие заработки обычно толкает только нужда.

— Да нет, ты не права. Некоторым проституткам нравится их ремесло. Особенно тем, кто может себе позволить выбирать клиентов. А потом мальчики, вероятно, относятся к своему телу попроще. Хотя бы потому, что меньше рискуют. Среди парней, которые слоняются по Тиргартену или по Фридрихштрассе, есть такие, кто просто спохватился, что завтра у матери день рождения, а подарок не куплен и в бумажнике пусто. Кому-то не на что сводить девушку в ресторан. Наконец, бывают школьники, которым скучно и хочется приключений. И карманных денег. А если к деньгам прилагаются ещё и пирожные с кофе, сигаретами, ликёрами и задушевной беседой, то совсем хорошо. Видишь ли, некоторые люди настолько плохо переносят одиночество, что даже такая дружба для них лучше, чем никакой.

— Ну надо же! Неожиданно… Не думаю, чтобы девушка из какого-нибудь «танцевального ресторана» могла рассказать о себе подобное… Я, конечно, не знаток женской проституции, но похоже, к мужчинам во всех профессиях относятся лучше, чем к женщинам. В этой в том числе. Надо написать Клер Вальдофф: пускай добавит в свою феминистскую песню что-нибудь вроде «Выгоним всех мальчиков с панели!».

Фриц улыбнулся:

— Как католик, я должен быть только за, но, как полицейский и просто берлинец, понимаю: эти мальчики — не самое страшное зло в нашем городе. Что до твоего молодого соседа Вилли, то ему действительно стоит быть поосмотрительнее. Я не хочу его обидеть и вообще ничего не утверждаю, но не удивлюсь, если он эпизодически подрабатывает, чтобы вместе с малышом не сидеть на шее у родителей.

— В таком случае он просто дурачок. Лучше жить на их счёт, чем на государственный. Тем более что они, по-моему, не обижают его попрёками. Мать даже подобрела в последнее время. Дескать, после рождения Хэнсхена Вилли прямо не узнать. Глядишь, из него ещё выйдет толк.

— Выйдет, конечно, если он не навредит себе по наивности и беспечности. Некоторые наши законы[3] не только устарели, но ещё и работают очень избирательно. Настоящие преступники хитрые и изворотливые. Многие к тому же чертовски везучие. Ну а безобидные ребята, которым просто хочется быть свободными и радоваться собственной молодости, попадают к моим коллегам вроде пузатого «добряка» Ляйтнера. Эта мелочная завистливая тварь ненавидит их больше, чем уголовников-рецидивистов. Среди судей тоже развелось много «чистильщиков общества».