— Ты называешь меня… Кем ты меня называешь, черт возьми? — тихо спрашивает он.

Я усмехаюсь, хотя внутри все сжимается.

— А как тебя назвать, Паш? Святой? Мученик? Или, может, кобель — честнее?

Он делает шаг ко мне. Я не отступаю. На этот раз — нет.

— Дура, — срывается у него. — Я тебе не изменял! Сколько можно это повторять?!

Я чувствую, как в груди что-то вспыхивает.

— Не изменял? — я смеюсь, но смех выходит хриплым. — А это что было? Командировка в Питер с акцией «прилагается полураздетая секретарша»? Я сама все видела, Паша. Своими глазами.

— Ты видела то, что хотела видеть! — его голос глухой, надломленный. — Ты даже не дала мне объяснить!

— Объяснить что? — я чувствую, как поднимается старая боль, густая, липкая. — Что это случайно? Что вы просто обсуждали отчеты в два часа ночи? Что она случайно вылила на себя кофе и оказалась полуголой, в твоей рубашке, в твоем номере? Классные у тебя коллеги…

— Она и была просто коллегой!

— Которая ночевала в твоем номере?

Он замирает.

— Она не ночевала.

— Я звонила тебе. Ты не отвечал.

— Потому что телефон сел!

— Удобно. Я как раз приехала и увидела все своими глазами!

Мы говорим все громче, но при этом не кричим. Это хуже. Это не скандал на кухне с битьем тарелок. Это десять лет сдержанной ярости, которая наконец нашла выход.

Паша проводит рукой по мокрым волосам, тяжело дышит.

— Ты подала на развод на следующий день, — говорит он тише. — Даже не выслушала меня.

— Потому что я не хотела быть женщиной, которой изменяют, — отвечаю я так же тихо. — Я не хотела жить и каждый раз думать: а вдруг снова? А вдруг я просто удобная?

— Ты никогда не была удобной, — он смотрит на меня прямо. — Ты была единственной.

У меня внутри что-то болезненно дергается.

— Единственной? — повторяю я. — Странно, что при «единственной» ты оказался в одном номере с секретаршей! Ночью!

— У нас был крупный проект! Мы работали! — он почти рычит. — И если бы ты дала мне тогда договорить…

— Она открыла мне дверь в твоей рубашке, Паш. Ну хватит придуряться уже… — прошу его.

Он закрывает глаза на секунду, будто собирается с силами.

— Потому что она пролила на себя кофе. И я дал ей свою, чтобы она не шла по коридору в пятнах. Все. Но ты ведь не знаешь всей правды…

— Иди к черту со своей правдой, Паш! За дуру меня не держи!

Тишина повисает между нами, густая, как пар.

Я слышу только наше дыхание — рваное, неровное. Чувствую, как бешено стучит сердце. Я не знаю, что страшнее: если он врет… или если говорит правду.

Мы стоим слишком близко. Его рука почти касается моей. Я чувствую тепло его тела, запах холода и чего-то родного, до боли знакомого.

Десять лет назад мы разошлись, как будто поставили точку.

А сейчас — будто снова спорим, как муж и жена, которые еще не решили, кто прав, а кто виноват. На повышенных тонах, не сдерживаясь и наплевав на всех, кто едет с нами в одном вагоне.

— За дуру я тебя никогда не держал!

— Ну, конечно!

— Да, ты просто дура!

— А ты тогда… кобель безмыльный!

— Чего-о?!

— То!

В этот момент дверь за спиной Захарова открывается.

Мы отшатываемся друг от друга почти синхронно, будто нас окатили холодной водой.

В проеме стоит проводница.

Глава 4

— Добрый вечер. Паспорта для проверки, пожалуйста.

Я ощущаю, как горят щеки — от недосказанности, от злости, от того, что нас только что видели такими. Слишком близкими. Слишком настоящими.

Паша первым приходит в себя. Нервно проводит ладонью по лицу, словно стирает с него все, что только что было сказано. В этом жесте — усталость, раздражение и что-то еще, похожее на бессилие.

Я машинально тянусь к сумке.

Паша — к внутреннему карману пальто.

— Вот, мой паспорт, — глухо произносит он и протягивает документ проводнице.

Я делаю то же самое. Пальцы чуть подрагивают, и я злюсь на себя за эту слабость.

Проводница — женщина лет пятидесяти, с аккуратно уложенными волосами и внимательным взглядом — берет наши паспорта и смотрит на нас так, будто перед ней не пассажиры, а герои затянувшегося сериала. Я почти уверена: она слышала все. И, скорее всего, не только она.

Стенки у СВ, конечно, плотные, но голоса мы не понижали.

Она перелистывает страницы, проверяет данные и, возвращая паспорт Паше, мягко говорит:

— Мужчина, вам бы в уборную зайти. Пальто все мокрое. Простудитесь.

Паша принимает документ, даже не глядя на нее.

— Непременно воспользуюсь, — отвечает он сухо.

И бросает на меня взгляд — темный, острый, как зимний ветер за окном.

Я чувствую этот взгляд кожей.

Проводница отдает паспорт мне. Я машинально благодарю и только сейчас, когда ее слова оседают в голове, начинаю понимать.

Она не уточнила, кто где едет.

Она не спросила, чьи вещи чьи.

Она просто… приняла нас как пару.

Медленно, неприятно медленно до меня доходит вся картина.

Я смотрю на вторую полку. На аккуратно сложенный комплект белья. На его мокрое пальто. На его сумрачное присутствие в этом тесном пространстве.

И вдруг спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Подождите… Это правда не шутка? У нас что, одно купе на двоих?

Проводница смотрит на меня с легким удивлением.

— Конечно. СВ. Два места. Ваши фамилии в одном отсеке.

— Это какая-то ошибка, — слова вырываются быстрее, чем я успеваю их отфильтровать. — Такого быть не может. Почему из всего вагона нам достались совместные места?

Она едва заметно поджимает губы.

— Никакой ошибки нет. Билеты оформлены корректно. Других свободных мест в поезде не было.

Она переводит взгляд с меня на Пашу — в этом взгляде читается что-то вроде «разбирайтесь сами» — и, вежливо кивнув, выходит из купе, только предупредив напоследок:

— Время уже позднее. Постарайтесь не шуметь, вас в конце вагона слышно!

Проводница оглядывает нас хмурым взглядом и резко закрывает дверь.

Тишина.

Я стою посреди маленького пространства, которое внезапно кажется слишком тесным, и чувствую, как внутри все сжимается.

До Новосибирска ехать несколько суток.

Ехать вдвоем. С бывшим мужем.

Я что, попала в ад?

Паша устало выдыхает и, будто подтверждая мою самую неприятную мысль, аккуратно вешает пальто рядом с моей шубой — так близко, что ткани касаются друг друга.

Он проводит рукой по лицу еще раз и садится на противоположную полку. Его движения спокойные, размеренные, как у человека, который уже смирился.

А я — нет.

— Это невозможно, — говорю я тихо, больше себе, чем ему. — Я не собираюсь ехать вместе… в одном купе…

Он поднимает на меня глаза. В них нет прежней ярости. Только усталость и какая-то странная, почти ироничная покорность.

— Поезд уже идет, Саша.

— Я попрошу проводницу поменять нас местами с кем-нибудь из соседних спальных вагонов.

Он чуть приподнимает бровь.

— Удачи.

Это «удачи» звучит не как насмешка, а как констатация факта. И от этого мне еще больше хочется доказать, что я могу все изменить. Что я не обязана проводить несколько суток напротив мужчины, который десять лет назад разрушил мой мир.

— Я не буду спать с тобой в одном купе, — бросаю через плечо.

— Куда ты денешься?

Я упрямо хватаюсь за ручку двери.

— Саша, — устало произносит он, — мы уже спали вместе. И ничего страшного не случилось.

Я замираю на секунду.

Вот теперь в его голосе — легкая провокация.

— Десять лет назад, — отвечаю я, поворачиваясь к нему. — И тогда все-таки случилось. Наш «недобрак».

Его лицо на мгновение каменеет, но я не даю себе времени передумать. Резко открываю дверь, выхожу в коридор и захлопываю ее за собой так, что стекло в рамке едва заметно дрожит.

Поезд мчится в ночь.

А я иду искать проводницу — и хоть какую-то возможность не ехать эти несколько суток вместе с Пашей.