После случая с Деруа мы все немного перестраховывались. Пахомов сейчас тоже мог всадить пулю в случайное плечо или ту самую седую прядь, полагаясь на удачу. Но он решил подождать, жуткий он все же мужик.

Фигнер ткнул пальцем вдоль стены.

— Уходят к скотному двору! Там проезд, видать.

Пахомов крутил головой, расставляя своих.

— Ты — рывком по канаве! Ты — через посадку! Мишка, держишься за мной! — Он зло зыркнул на бойцов. — Без моей команды дальше десяти саженей не соваться!

На меня он даже не посмотрел. Прихватив одного бойца, Фигнер рванул флангом вдоль стены и тут же скрылся в кустах. Пахомов погнал стрелков низом. Мы с Иваном направились проплешинам.

Выскочили на точку перехвата через пару минут. Пусто.

Я понял это по перекошенному лицу Пахомова. Он резко тормознул и припал на колено, уставившись в грязь. Тяжелый экипаж прорезал глубокие колеи, подковы впечатались в обочину. Трава возле того места, где была дверца, примята полукругом. На стеблях блестела свежая кровь, рядом валялся окровавленный лоскут.

Дверь распахивали, кому-то внутри пускали кровь или наспех бинтовали, пока остальные стояли на стреме. Везли очень важную птицу.

Фигнер растер кровь на пальцах.

— Свежая, только что ушли.

Пахомов вперился взглядом в сторону хозяйственных построек.

— Бинты меняли или отпаивали, потом погнали дальше.

— Во двор пошли? — встрял я.

Он ткнул пальцем в край колеи:

— Смотри, тут кучер остановился, а после резко дернул. К главным воротам пошел бы спокойнее, значит, ищет навес или черный ход.

Фигнер выпрямился, заглядывая за низкий кусок стены.

— Там конюшни за садом и старая мельничная дорога. Я обойду посадкой, гляну двор.

— Мне нужно увидеть его лицо, — заявил Пахомов.

Мокрая глина читалась как ювелирный воск в моей старой мастерской. Там по отпечатку видно, как мастер давил штихелем. Вот топтался жандарм, вот лошади рвали упряжь, тот же слепок.

Пахомов резко развернулся к своим:

— Двое — вперед! Ты — по канаве, ты — в посадку. Мишка, ко мне, железо спрятать, баллонами не звенеть, твою мать!

Парнишка с царапиной у губы, которого звали Мишкой, подскочил к нему. Он лихорадочно поправил ремень и накрыл ладонью крепление баллона. Держится бодрячком, правда кадык ходит ходуном.

Сквозь ветки старой яблони мелькнул Фигнер, присел, махнул своему бойцу ладонью вниз — и снова пропал.

Мы влезли в бутылочное горлышко. Слева были старые деревья, справа блестела канава, переходящая в топь. У поваленного плетня кто-то заботливо раскидал жерди в стороны, расчищая путь. Обоз в такой суматохе просто снес бы преграду к чертям собачьим. А эти сработали чисто и аккуратно.

Взгляд зацепился за растоптанную обочину, следы сапог виднелись поперек колеи.

Двинулись медленнее. Идущий по канаве боец вдруг резко выкинул руку вниз, потом ткнул двумя пальцами в сторону дороги. Пахомов сгреб меня за плечо и прижад к земле. Я распластался по траве.

Из-за деревьев вывалились французы.

Впереди шли двое пеших вольтижеров с ружьями наготове. Они рыскают глазами по кустам, за ними идет офицер в темном мундире и жандарм, сзади болтаются двое конных. Явно не основная охрана, скорее зачистка флангов после прохода первого лица. Значит, карета совсем рядом и у них началась паранойя.

Пахомов нырнул за узловатый корень.

— Мишка, сюда! — недовольно прошипел он.

Парнишка залег у старой березы, пристроив локоть на кочку. Второго стрелка командир отправил в канаву, третьего посадил подле наших колес.

Ни о какой грамотной засаде речи уже не шло, место дрянь, сзади низина.

Пахомов пристроил ствол на мох.

— Первые двое мои, — едва слышно процедил он. — Остальные — по отмашке.

Мишка заворочался у березы. Блеск металлического баллона дал блик. Парень торопливо закрыл его ладонью и вцепился в приклад.

На дороге французский офицер вскинул руку. Вольтижеры разошлись веером, тыча стволами в кусты.

Пахомов не дышал. Если кто-то из нас сейчас хотя бы хрустнет веткой, нам конец.

Нервы звенели, требуя спустить курок, французский офицер топтался прямо на проезде, вольтижеры расходились веером, охрана у кареты зашевелилась. Но Пахомов смотрел на них как я смотрел на сложную пайку. Дрогнет рука, поспешишь — сожжешь к чертям всю работу.

Мишка у березы завозился, устраиваясь повыше. Сухая земля и жесткий корень давали отличный упор локтю, зато жидкий куст ни хрена не прятал. Парнишка потянул винтовку к плечу, перехватил ремень, и узкое латунное кольцо у баллона предательски поймало тусклый свет.

Блик ударил по глазам.

Вольтижер у дороги вскинул голову. Дернул ружье к плечу, истошно вопя:

— Là! Dans les buissons! (Там! В кустах!)

Пахомов ударил на опережение, вольтижера крутануло на месте. Он осел в грязь, выронив оружие, и судорожно заскреб пальцами по ремням на пробитой груди.

— Канава, работай! — рявкнул Пахомов.

Хлопнул второй выстрел, француз как раз крутил головой в поисках несуществующего дыма и глупо подставил бок. Пуля вошла аккурат под ребра, солдат сделал два пьяных шага и сверзился лицом на обочину.

Засада вскрылась, французский офицер еще не понимал, откуда конкретно бьют, но среагировал, рубанул рукой в сторону конных.

Драгуны горохом ссыпались с седел, один потянул лошадь поперек проезда, создавая живой щит, второй потащил свою к садовой стене. Жандарм прыгнул за ствол старой яблони и вслепую всадил пулю в нашу посадку. Грохнуло так, что заложило уши. Во все стороны брызнула щепа от плетня, рукав кафтана осыпало комьями мерзлой земли.

Французы остервенело палили по кустам и канаве. Сизый пороховой дым рваными клочьями повис между ветками, ослепляя их же самих, но плотность огня только росла.

Из-за поворота высунулся черный лакированный бок кареты. Кучер отчаянно наматывал поводья на кулаки, удерживая взбесившихся от стрельбы лошадей у самой стены, пара жандармов своими тушами закрыла окно.

Офицер на дороге наконец сообразил, что мы тут не просто так гуляем. Плашмя ударив саблей по лошадиному крупу, он загнал животное прямо между лесом и каретой. Остальные бросились делать то же самое — заслоняли экипаж лошадьми, спинами, собственным мясом, лишь бы дать кучеру коридор к спасительному двору.

Пахомов снова выстрелил, жандарм у яблони захрипел, схватился за горло и сполз по стволу. Французы дико завертели головами, ожидая увидеть дым от выстрела, и снова уперлись взглядами в сырые кусты.

— Le diable! (Дьявол!) — истошно завопил кто-то у кареты.

Ему вторила отборная немецкая брань про лесных демонов. Страх неизвестности ломал их строй, правда офицер не давал им рассыпаться. Заметив какое-то шевеление у березы, он ткнул туда саблей:

— Là-haut! Feu! (Там наверху! Огонь!)

Пахомов рубанул рукой вниз:

— Вжимайся в землю!

Мишка попытался сползти с корня: потянул ствол на себя, прижал винтовку к груди и тут же увидел, как командир после очередного выстрела лихорадочно шарит по поясу в поисках сменного баллона с воздухом. Карета уходила, давление падало.

Мальчишка выхватил запасной цилиндр. По-хорошему, надо было просто катнуть его по траве, но мешал чертов корень. Парнишка приподнялся буквально на ладонь, чтобы перебросить баллон верхом.

Грянул выстрел.

Мишку словно выключили. Рука с зажатым баллоном дернулась в сторону, колени подогнулись. На секунду он повернул к нам лицо с абсолютно детским и искренним недоумением в глазах. А после ничком упал в мокрую траву. Железный цилиндр выскользнул из разжавшихся пальцев, звякнул о корень и покатился к краю канавы.

Пахомов дернулся за ним. Едва он высунулся из-за укрытия, офицер скомандовал залп и две пули взрыли землю в сантиметрах от его лица, третья вдребезги разнесла край старой каменной кладки. Каменное крошево брызнуло во все стороны. Один острый осколок глубоко распорол Пахомову предплечье, второй вспорол кисть.