Фульмин кивнул. - Именно так.

Катон сел за стол.

- На этом все на сегодняшнее утро. Все свободны.

Офицеры отдали честь и вышли из палатки. Макрон остался позади и скорчил гримасу Катону.

- Тебе придется присматривать за этим типом.

- Префектом Фульмином?

- Я ему не доверяю. Он хочет быть голубоглазым мальчиком пропретора.

- Он просто амбициозен. Такими должны быть все офицеры.

- У меня нет с этим проблем, пока он достигает своих амбиций, не замарав твои. Я бы был осторожен на твоем месте, парень. Я знаю таких. Он пойдет по трупам и не оглянется. Он сделает все возможное, чтобы заслужить одобрение командования и получить повышение. Он опасен.

- Только если я ошибусь. А я не собираюсь этого делать. - Катон зевнул и повернул шею, затем поморщился, когда она тихо хрустнула. - А если я действительно ошибусь – ничего фатального, заметь – что может случиться в худшем случае? Я лишусь своей должности и уйду в свое скромное поместье за ​​пределами Рима, чтобы прожить свою жизнь спокойно. Мне бы не помешал тихий остаток моих дней.

Макрон улыбнулся.

- Я тебя знаю. Тебе станет скучно до фурий через месяц. Не пройдет и года, как ты будешь умолять императора о новом командовании. Где-нибудь на далекой границе, как можно ближе к опасности и как можно дальше от политиков. - Он указал на палатку вокруг них. - Ты живешь ради этого. Так же, как и я. Придет время, когда мы станем слишком стары для этого. Когда мы больше не сможем идти в ногу с молодыми парнями. Когда наши тела начнут слабеть, и наш враг наконец возьмет над нами верх и ударит нас по башке. Или наша слабость станет источником унижения. Вот когда мы признаем, что наше время пришло, и только тогда мы уйдем из армии.

Катон обдумал слова своего друга. - Ты хорошо меня знаешь, брат. Но это время ближе для тебя, чем для меня. Если бы не восстание, ты бы доживал свои дни с Петронеллой в Камулодунуме, охотясь, выпивая и обмениваясь небылицами с другими ветеранами.

- Я думал, что готов к этому, - размышлял Макрон. - Но, честно говоря – и как бы я ни любил свою Петронеллу – я бы предпочел быть здесь с тобой и остальными парнями, делая то, что мы делаем лучше всего. Некоторые из нас рождены для этой жизни. Какой смысл притворяться, что это не так? - Он поднял свою правую руку и напряг свой громоздкий бицепс. - Пока я справляюсь с работой, я буду ее выполнять. Я знаю, что мне может и не осталось много лет, прежде чем мне придется уйти, так что я постараюсь максимально использовать это время. - Его настроение изменилось. - Знаешь, из всех врагов, с которыми мы сталкивались – германцы, парфяне, нумидийцы, иудеи и все дикие друиды и варвары Британии – я никого не боялся так, как времени. Это величайший враг из всех.

Катон кивнул. Хотя это было банальное мнение, высказанное Макроном, оно от этого не стало менее верным. Тогда Катону пришло в голову, что он находится на переломном этапе своей жизни. До сих пор он жил, глядя вперед, с мыслями обо всем, что он мог бы сделать, если бы позволило время. Он был слишком самодовольным в отношении своей жизни, несмотря на ежедневные опасности солдата. Теперь, когда он остановился, чтобы поразмыслить, казалось, что каждый день имеет значение и не нужно торопиться, чтобы добраться до следующего. Ему было за тридцать. Даже с учетом хорошего здоровья и отсутствия опасностей поля боя, он был на полпути своей жизни. Вероятно, позади него было больше дней, чем впереди, и он чувствовал, что уже потратил так много времени. Это чувство было особенно острым, когда он думал о том, как мало своей жизни он провел с сыном и, совсем недавно, с Клавдией. Его внезапно охватила потребность быть с ними, свободным от обязанностей, которые тяготили его. Ощутить этот момент спокойствия, когда время перестает быть твоим врагом, и ты становишься благодарен за то, что у тебя вообще есть время.

Оба они были заняты своими мыслями. Спустя несколько мгновений они почувствовали себя немного виноватыми из-за такого философствования, в тот момент, когда нужно было работать. Макрон нарушил молчание.

- Мне лучше идти, господин. Сегодня я возглавляю один из патрулей. Я должен убедиться, что мои ребята готовы.

- Да. Держи глаза открытыми. Отправь ко мне Требония.

Они обменялись кивками, и Макрон выскочил из палатки, оставив Катона одного. Он сложил руки за головой, закрыл глаза и потянулся.

- Господин?

Он пошевелился, увидев Требония, стоящего на пороге.

- Вы посылали за мной?

- Мне нужно, чтобы ты записал мои приказы. Принеси вощеную табличку.

Пока Требоний готовился, Катон очистил свой разум и сосредоточился на формулировании своих слов так, чтобы они были максимально недвусмысленными и тем самым избавили Фульмина от усилий по искажению их в угоду его собственным целям.

******

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

На обратном пути в Камулодунум

Прошел месяц с момента сожжения Венты Иценорума, и зима подходила к концу. Последний снег растаял несколько дней назад, и пронизывающий холод сменился бодрящей прохладой по утрам. Над головой небо было темно-синим, с разбросанными облаками, которые с легкостью перемещались с одного горизонта на другой на легком ветру. Ничто из этого не утешало Боудикку, пока она ждала, сидя на пне дерева немного в стороне от большого отряда своих воинов и их лошадей. Они находились на поляне длиной чуть меньше километра, недалеко от края огромного леса, через который проходила дорога, соединявшая Камулодунум с римским фортом за пределами выжженных руин иценской столицы. Инженеры противника хорошо начали работу по улучшению маршрута, по которому их конвои с припасами поддерживали небольшую армию, опустошавшую иценские территории. Там, где тропа проходила через грязевые участки, они укладывали настилы из бревен, а деревья и кустарники были обрезаны на тридцать шагов с каждой стороны, чтобы убрать укрытие для засад или тех, кто мог бы преследовать конвои и их эскорт стрелами или другими метательными снарядами. Прогалина отмечала степень их продвижения через лес, прежде чем их переместили намного дальше по тропе, чтобы улучшить ее состояние ближе к Венте Иценорум.

«Влажные коричневые пни деревьев выглядели как гнилые зубы», подумала Боудикка, осматривая опустошенную землю, простирающуюся вокруг нее. Это был римский способ строительства дорог. Если им нужно было проложить дорогу, они делали это по прямой, не обращая внимания на ландшафт. Во всем, что они делали, была суровая эффективность. Это было очевидно в стиле и убранстве вилл, которые она видела, - все линии и острые углы, так отличающиеся от изящных, переплетенных изгибов и завитков, которые предпочитали кельты, и кругов их хижин и общин. Римляне изуродовали ландшафт и навязали ему неестественные формы, тогда как ее народ жил в большей гармонии с окружающей средой.

Отбросив подобные домыслы, она сосредоточилась на насущном вопросе. Ее шпионы доложили о конвое с припасами, отправляющемся из Камулодунума примерно два дня назад, и она решила сделать из этого пример, чтобы продемонстрировать, что мятежники все еще могут нанести удар далеко от своей базы в Лингомаре. Она подсчитала, что так далеко за пределами иценской территории римляне будут чувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы немного расслабиться, и ее разведчики доказали ее правоту. Будучи очень осторожными, чтобы оставаться вне поля зрения, они отслеживали конвой накануне днем, отметив, что эскорт выставил лишь несколько пикетов, чтобы следить за опасностью ночью. Сегодня утром они отправились в путь, не выслав вперед обычный патруль для прикрытия своего продвижения. Вместо этого сотня или около того всадников, сопровождавших тридцать повозок, которые составляли конвой, ехали впереди и сзади колонны. Они все еще были в нескольких километрах от них, но скоро ее воинам пора было занять позицию, с которой можно было бы начать атаку.