А теперь, извольте видеть, Маргарита Корвизар. Товарищ Корвизар — ее тоже никак не назовешь пролетарским элементом, какая она есть, такая и есть… никак не назовешь. Она, конечно, искренне считает, что поступает правильно. Но только такому человеку, как Франсуа Лебек, это кажется обидным. Что он — секретарь ячейки или нет? Не то чтобы он чванился своей должностью. Но, как-никак, он секретарь ячейки. Дело не в том, что он любит командовать, изображать из себя начальство. Но раз он секретарь ячейки — значит, его выбрали, его сочли самым подходящим для этих обязанностей, и, во всяком случае, он взял на себя эту должность. Это и есть партийная демократия. Никогда еще не бывало, чтобы кто-нибудь, а тут даже неизвестно кто, допустим, даже кто-нибудь весьма ответственный, обращался так к кому-нибудь из товарищей, отдавал ему распоряжения, указывал… ведь это партийная работа… и вдобавок работа на ротаторе, принадлежащем секции!

Я согласен, условия изменились. И в партийной работе, естественно, нужно приноровиться к новым условиям. Но, во всяком случае, на все есть свой порядок: мы же не анархисты. Возможно даже, что в дальнейшем произойдут очень существенные изменения. Например, не будет вовсе ячеек, тогда, разумеется, и секретарь ячейки… Все это верно. Но как бы там ни было, в какой-то момент после обсуждения должна быть вынесена определенная резолюция, и эта резолюция должна быть доведена до общего сведения. И не приписывайте мне, пожалуйста, того, чего я вовсе не говорю! Предположим, что придется перейти на нелегальное положение, — из истории братских партий видно, что так не раз бывало. Я же не требую во имя демократии созыва партийного съезда для того, чтобы вынести соответствующее решение, или совещания ячеек, как в обычное время. Я же этого не требую, и чего вы ко мне пристали, чего вы мне приписываете какие-то дурацкие мысли? Может быть, другие и посмеиваются над партийной демократией, но только не я. Это вам не англо-саксонская демократия, та демократия, за которую сейчас воюют, которая двадцать раз обсуждала, соответствует ли принципам демократии непротивление захватнической политике Гитлера, а потом каждый раз примирялась с совершившимся фактом… По-вашему, это не имеет никакого отношения? Я знаю, что говорю. Но вернемся к товарищу Корвизар.

Она уверена, что я струсил. Ну что ж. И ничего тут не было бы удивительного. Скажу даже совершенно честно — да, струсил. И не я один, уж поверьте! Иначе и желать бы больше нечего. Но я не верю в смельчаков, не знающих страxa. Надо испытать страх, чтобы стать смелым. И это не парадокс. Отец всегда говорил: хотел бы я посмотреть в Буа Лепретр^[225] на тех храбрецов, что хвастают, будто им не знаком страх! А у самого крест за храбрость был. И много разных других ленточек. Он принадлежал к Революционной ассоциации бывших участников войны, вместе с Барбюсом и Вайяном-Кутюрье. Случается, что аристократизм передается по наследству. Правда, не всегда. Но в данном случае… Отец умер вскоре после Мюнхена. Я, конечно, не могу утверждать, что его убил Мюнхен: у него в легких остались осколки… а потом среди бывших участников войны оказались такие, что пошли за Дорио, — это тоже было тяжелым ударом для старика, хотя ему и твердили, что таких всего горсточка…

Н-да. Я струсил. И не думаю спорить. А вы полагаете, я не трусил девятого февраля на площади Республики^[226]? Был я там или нет? Был. Страх у меня — это просто сознание опасности. Но я всегда поступал согласно долгу. Неужели же теперь я поступлю иначе? В конце концов, если я трушу, так это мое личное дело. Партии это не касается, раз я не стараюсь воздействовать на других своей трусостью, раз я сам с ней справляюсь. Так. Надо думать, товарищу Корвизар растолковывать это не приходится.

О роспуске партии Франсуа Лебек узнал из газет. Он читал «Пти паризьен»^[227], потому что покупать «Попюлер» ему было противно. Консьержка, славная женщина, из сочувствующих, позвонила, подала газету и, остановившись в дверях, что-то сказала Мартине Лебек. — Что случилось, мадам Бернар? — крикнул в открытую дверь Франсуа: он пил кофе в столовой. В колыбельке пищала малышка. Бабушка Лебек уехала со старшей девочкой, Шарлоттой, в деревню к брату, в департамент Ло. Мартина ответила: — Франсуа, мадам Бернар не хотела, чтобы ты узнал из газет… она пришла сама сказать… Партия… — Не знаю, может быть, это и не существенно, но надо уметь понимать человека. Первой мыслью Лебека было: сегодня ни в коем случае нельзя опоздать в банк. Вы думаете, эта мысль была внушена ему страхом? Значит, вы плохо знаете человеческую душу. Так или иначе, это была его первая мысль.

Во всем их квартале уже стало известно, что ночью в Народном доме побывала полиция якобы для того, чтобы объявить о роспуске коммунистической партии. Франсуа доказывал, что при всем желании сообщение об этом могло появиться в «Офисьель» только сегодня утром, так как решение было вынесено советом министров накануне поздно вечером, а до опубликования в «Офисьель» полиция не имела права принимать какие-либо меры. — Возможно, что это и так, но они, как видишь, не посчитались! — заметила Мартина. Надо сказать, что Мартина всегда была спорщицей. Потому она и в партию не вступила. Она состояла во Всемирном союзе женщин и в Объединении квартиронанимателей и этим удовлетворялась. Она любила показать Франсуа, что смыслит в политике не меньше его.

Помещение Народного дома было опечатано, а Молинье забрали. Говорили, будто он оказал сопротивление и полиция избила его до полусмерти. А что с его женой? Никто не знал. Исчезла. Так было повсюду — и в Париже, и в пригородах. И не только в помещениях партии — в помещениях различных организаций тоже: в Обществе друзей СССР, в Союзе женщин на Лондонской улице, в Народной помощи, на биржах труда, в профсоюзах — под тем предлогом, что все эти организации якобы связаны между собой, — а также у товарищей на дому… Если такое творится по всей стране, сколько же полицейских сил пущено в ход! Сведения поступали самые различные: в одном, месте забрали всех, в другом никого. Полиция как будто старалась соблюдать еще какую-то видимость законности. Искали листовки, газеты… словом, предлог для ареста. Полицейские участки сейчас, должно быть, переполнены. И по всей вероятности, это только начало.

— Дома у нас ничего нет? Все уничтожили?

Выло около восьми вечера, они заглядывали во все полки. Не к чему хранить адреса. Вот и книги… Книги тоже надо бы запрятать. — Ты думаешь, книги их интересуют? — Ах, уж эта Мартина! Вечно ей кажется, будто страхи преувеличены! И вдруг — звонок. Они переглянусь. Опять звонок. Поди открой… Франсуа едва успел засунуть «Коммунистический манифест» за газовый счетчик. Пришла жена Блана. Ее мужа арестовали. Нагрянули к ним сегодня утром, нашли пачку подпольной «Юманите». Мадам Блан прикинулась дурочкой, разыграла недоумение. Тогда полицейские остались в швейцарской поджидать ее мужа. Бедная старуха Блан с ума сходила! Но как его предупредить? Никакой возможности. Не успел он войти — ага, попался, голубчик! Тебя-то мы и ждали! Теперь не отвертишься. В конце августа уже побывал в участке, тебя пожалели, отпустили, а ты опять за старое! И раз — в зубы! Старуха закричала. Ей зажали рот. Когда он сказал, что спрятал в швейцарской «Юманите» без ведома жены, она хотела возразить, но он ей мигнул, и она прикусила язык. Муж знает, что делает. Она привыкла не спорить с ним. Господи боже мой! Как они его били! Они все-таки хотели забрать и ее. А потом один, видно, начальник, сказал: «Ладно, оставьте ее — консьержка всегда может быть полезна по дому…»

— Знаешь что? — сказала Мартина. — Ведь и к старику Брийяну могли прийти… — К безногому-то калеке! Чорт знает что! На этот раз Мартина, пожалуй, права: раз сейчас производят обыски у тех, кого уже забирали в конце августа! Нет, к Брийяну полиция не приходила. Пока еще не приходила. Да, теперь мы на нелегальном положении. Партия нам этого не объявляла. Но тем не менее это так.