Впрочем, дело не в подробностях. От Устрика требовалось одно: как можно скорее выполнить данное ему поручение.
X
— Сесиль! Вот чудо! Этот вечер надо особо отметить в календаре. Дай же я тебя поцелую, милочка. Что вы скачете — правда, прелестное платье? — Баронесса Геккер, как всегда возбужденно тараторя, бросилась навстречу своей кузине, появившейся на крыльце. Сад был полон гостей. Впрочем, сады в Шайо невелики. — Мама просила меня заехать за ней, — сказала Сесиль. — Ее еще нет? — Нет, госпожа д’Эгрфейль еще не приезжала.
В саду было чудесно. После дома, где были закрыты ставни и царил полумрак, Сесиль щурилась на свету. Проходя в сопровождении двух чинных лакеев («не надо, я найду дорогу…») через переднюю и анфиладу гостиных с высокими потолками и панелями светлого дерева, мимо большого полотна Латура, которым Луиза так гордилась, Сесиль думала о том, что мать, как всегда, подведет ее, и ей придется до бесконечности томиться в обществе дураков и снобов.
Все оказалось еще хуже, чем она ожидала: тут была и ненавистная ей Мари-Адель де Бреа, и неизбежная Колетта Зелигман, более уродливая, чем всегда (на ней была юбка военного покроя, блуза цвета хаки с мужским галстуком, а на завитых волосах лихо сидела пилотка)… и, конечно, возле Луизы вертелся смазливый курчавый художник. (Как же его фамилия? Почему он не мобилизован? А загорелый — до неприличия!) Еще тут был итальянский князь, о котором говорят… чорт знает что. — Риту Ландор ты, конечно, знаешь? — Блондинка в черном наклонила голову. — Ну, еще бы, сколько раз я вам аплодировала! (Кажется, не то сказала: разве в кино аплодируют?) — A-а, мадемуазель Сведенсен! Я думала, вы возвратились в свои снега, Ингрид? — Я как раз жду визы — в пятницу из Антверпена идет пароход. — Господин и госпожа Висконти… — Я имел честь быть представленным госпоже Виснер у ее отца — ведь мой друг Доминик Мало в их доме… — Да, да, разумеется. Положительно шагу ступить нельзя, чтобы не наткнуться на политического деятеля… А, Дэзи!
Наконец-то хоть один живой человек в этом сборище! Дэзи Уилсон, которую продолжали так звать и после того, как она вышла замуж за писателя Люка Френуа… — Куда девался ваш муж? Говорят, он на фронте? — Значит, фронт все-таки существует! — воскликнула Мари-Адель, очутившаяся позади них… — Он послан управлением информации в Вогезы. — Дэзи работала у фешенебельного дамского портного. Работала, чтобы быть независимой. Она говорила с приятным английским акцентом, и у нее была ладная, немножко худощавая фигурка, на которой любое платье казалось элегантным.
Госпожа Виснер села подле нее. — Знаете, дорогая, — говорила Мари-Адель Рите Ландор, явно желая привлечь внимание Сесиль, — точно такими чугунными стульями, как вот эти садовые у Луизы, Жан Мишель обставляет гостиную Рокфеллеров в Нью-Йорке. Забавно, правда? — Любопытно, что будет с модными мастерскими во время войны. — Мы работаем на Америку… — сказала Дэзи. — Но, конечно, все это сложно: шефу не хочется никого увольнять… К мастерицам привыкаешь, понимаете? Я хорошо знаю каждую. Они мне рассказывают о себе — это очень весело! Говорят, мастерскую хотят эвакуировать в провинцию. Как это можно? Пусть переводят любые мастерские, но только не модные.
Сад… почему это называется садом? Это был бы попросту двор, если бы деревья, высокие парижские деревья, покрытые уже ржавой листвой, не перекидывали свои ветви через ограду, увитую плющем, и если бы кусты бересклета[198] в полчеловеческого роста не разгораживали пополам этот двор, вымощенный битой черепицей, кирпично-красной в одной части, лазоревой — в другой, с беседкой в дальнем углу, скорее напоминающей театральную ложу, зажатую между двумя решетчатыми сине-зелеными стенками, и если бы не блеклокрасный тент, который Луиза упорно называла своим «толдо»[199] — в память кордовских улиц летом. — Правда, какая пошлость — фонтан посреди сада? — сказала она. — Но что поделаешь — у меня душа мещаночки из пригорода, я жалею, что мимо нашей ограды не громыхает три раза в день поезд. Не будь Поль-Эмиля, у меня тут были бы и стеклянные шары, а фонтан подбрасывал бы красный мячик!
— Да, но Поль-Эмиль существует, — сказал смазливый художник, у которого были свои причины недолюбливать барона Геккера. — Кстати, Луиза, странно, что он не показывается до сих пор.
— Вы же знаете, Диего, что он в Бельгии. Не дурите, пожалуйста.
— Крюшон или коктейль? — предложила Колетта Зелигман. Военная форма придавала ей вид настоящей официантки. Тьерри де Сиври, младший брат Луизы, стоя за спиной своей кузины, балансировал подносом с графином и полными бокалами. — Прямо как у Сельфриджа, ты не находишь? — шепнул он Сесиль. — А, Тьерри, я тебя не видела! — сказала Сесиль. — Я думала, ты еще в деревне. Все бегут из Парижа, а тебя вызвали сюда. Ксавье, конечно, мобилизован?
— Прости, кузиночка, не могу поцеловать тебе руку… Я в роли официанта… это последняя мода. Да, Ксавье где-то около Мо, пишет, что там недурно (— Так тебе крюшона? — настаивала Колетта), но полк у них совсем не шикарный… третий сорт!
— Бери крюшон, Сесиль, он просто… даже слов не подберешь! — крикнула Луиза через головы супругов Висконти.
— Это я его делал, — признался Диего, играя глазами, светлыми на бронзовом от загара лице.
— Хорошо, давай крюшон. Госпожа Ландор у вас одевается? (Это относилось уже к Дэзи.) Ну да, это сразу видно. Но мне казалось, что она немка…
— Нет, нет! По-моему, она венгерка… Словом, она еще с нами не воюет. Вы что-нибудь понимаете в этой войне, Сесиль, dear[200]? Я просто теряюсь, как раз когда мне нужен Люк… его нет… Чем вы душитесь? Ах, нехорошая, вы мне изменили! Я подарю вам флакон наших последних духов, как только они будут выпущены…
— А как их назовут?
— Это пока секрет. Серьезно! Всем говорят, что они называются «Поле битвы», а в последнюю минуту их переименуют в «Эдипов комплекс»… funny enough, isn’t it?[201] Знаете, в тридцать шестом году босс был самым настоящим коммунистом…
— Не понимаю, причем тут…
— Ну, как же, darling[202], ведь Фрейд — еврей!
— Был евреем, Дэзи… Haven’t you seen he just died?[203] Bo всех газетах сегодня крупные заголовки: «Смерть Зигмунда Фрейда»[204], — точно никакой войны нет, — вмешался в разговор Висконти. — Разрешите? — Одной рукой он тащил стул, в другой держал коктейль.
— Ага, вы не захотели крюшона, Ромэн. Ну, конечно, вам нужны напитки покрепче… Что вы пьете? Ах, вот как! Тьерри, принесите мне, пожалуйста, то же самое. You know each other, don’t you?[205] Госпожа Виснер…
Да, они знакомы. — Мало того, что мы знакомы, — сказал депутат, — мне очень много говорила о госпоже Виснер одна наша общая приятельница, Жоржетта Лертилуа, — она вас прямо обожает… — Висконти поставил бокал на землю. Жуткое зрелище, принимая во внимание, что эти граненые бокалы из сервиза, заказанного Теофилем Готье для герцога Морни. — Вы, как всегда, очаровательны, Дэзи. Только вы мне больше нравитесь в старом свитере и заплатанной юбке, как вы одевались в августе для гольфа… Вы ее видели тогда? — обратился он к Сесиль. — Дэзи — это чудо природы: наденьте на нее кухаркино платье, и весь Париж покажется старомодным рядом с ней! — Затем он осведомился у дам, есть ли у них противогазы, позаботились ли их консьержки о мешках с песком для лестниц.
— You are slightly[206] «пораженец», Ромэн, — сказала миссис Уилсон, погрозив ему наманикюренным пальчиком.
— Oh, very, very slightly.[207] — От его английского произношения сильно отдавало провинцией. — Это правда, что ваши друзья-итальянцы не пойдут вместе с немцами и Советами? — спросила Дэзи.
У Висконти очень черные, очень томные глаза, волосы, начесанные на лоб, смуглое лицо и вкрадчивый голос, немного гнусавый. В его семье произошла какая-то скандальная история — какая, Сесиль уже забыла, — он депутат откуда-то по соседству с Мари-Адель, то есть с имением ее мужа. Он с таинственным видом наклонился к миссис Уилсон, положив руку на спинку ее кресла, многозначительно вздергивал точно наведенные углем брови и незаметно кивал в сторону, как делают, когда хотят, не оборачиваясь, указать на того, о ком говорят. — Вы ведь знаете князя Р?.. Да, да, того самого, который разговаривает с Луизой и громко смеется. Обратите внимание, он совсем ее не слушает. Просто смешно, он смотрит поверх ее головы. Видите, кто вошел? Невзрачная, маленькая женщина? Как, вы не знаете, кто это?
