— Ты, Ромэн, сейчас говоришь совсем как Моррас… А кого ты себе представляешь в роли Монка?
— Моррас, Моррас! Ты же отлично знаешь, что я его, старика, очень уважаю — и как писателя, и как мыслителя… И не я один. Моррас — это то, чем щеголяют левые снобы… Да ты что, — «Аксьон франсез» не читаешь? Он у их ног, у их ног… привычка, сохранившаяся с той войны…
И ты тоже…
— Что тоже?
— Тоже говоришь: с той войны…
— А как мне еще говорить? Моррас не может забыть, какую роль он тогда играл в борьбе с пораженчеством… а между тем он, как и мы, отлично знает, что поражение — это единственно возможный выход… он еще не примирился с этой мыслью, никак к ней не привыкнет. Печальное зрелище — Моррас, завербованный Даладье! Он уверен, что предвосхищает тайные желания правительства, и никак в толк не возьмет, почему цензура так безжалостно режет его выпады против социалистов… почему Блюм может его оскорблять, а ему нельзя ответить! Попрежнему наивен… Удивляется, не понимает Даладье… Позабыл что ли кличку «палач»? Потому что, как ни верти… а твой друг Даладье все тот же Даладье-палач!.. Несмотря на все, что ты нам рассказывал, мой старый друг, мой неисправимый мечтатель…
— Нет, позволь, позволь… С остальным со всем я согласен… но ты не можешь сказать, что премьер… возможно, что он нерешителен, слишком подчиняется влиянию Чемберлена… Он очень разочаровал меня в последнее время, он спасовал перед англичанами, и тем не менее…
— Брось! Если ты согласен со всем остальным, то изволь трезво смотреть на своего премьера — обманщик, трус. После Шестого февраля — в кусты и решил действовать тихой сапой… это он виноват, что забастовщики не уходили с заводов… и он же извлек из этого выгоду — скажешь, нет? Ладно, ладно, он все принес в жертву собственному тщеславию. Его вынесла на поверхность чернь, а когда ему надоело плясать под ее дудку, он стал поглядывать в сторону диктаторов. Я тебе говорю — по вечерам, перед зеркалом, оставшись один, он начесывает себе на лоб прядь волос под Гитлера. Да ведь это слепому ясно! Только его фашизм — это будет фашизм Даунинг-стрита[175], ты же сам отлично видишь, — это не французский фашизм, так и запомни! Не спорь.
— Тут, Ромэн, я с тобой не могу согласиться… Я знаю, что, говоря о фашизме, ты поглядываешь в сторону Муссолини, — и это гораздо приемлемее. Даже у нас, в партии радикалов, есть люди, особенно среди молодежи, которые склонны… это у них такое своеобразное якобинство… я уже говорил об этом с Лагарделем… вот это порядочный человек!
— Да, тем, что мы не деремся в Альпах, мы обязаны таким людям, как он. Не Кампинки или Манделю… и не обоим Эдуардам! Видишь ли, Даладье так представлял себе войну: Гитлеру дадут по носу в Польше… русские нам так или иначе помогут, германская армия будет остановлена на какой-нибудь там линии Сикорского и вынуждена направить все свои усилия на восток, а на западе удовольствуется тем, что будет удерживать линию Зигфрида. Мы вступим в Италию во имя демократии и отдадим Виктора-Эммануила[176] под опеку графа Сфорца[177]… Разве ты не слышал его речи в Гренобле? Что осталось от этих воздушных замков? Поражение. Твой Эдуард это отлично знает и топит свой страx в абсенте.
— Ну, Ромэн, абсент — не аргумент!
— Я тоже так думаю: пушки были бы лучше. А разве они у нас есть? У нас во всем нехватка. Нам нужны самолеты, а не примусы какие-то. А танки? Ты веришь, когда говорят, будто наши танки в Польше чудеса делали? Ты отлично понимаешь: говорить это надо — пусть все знают, что мы помогли полякам. Но чудеса чудесами, только как бы нам с такими танками не пришлось через полгода улепетывать во все лопатки по дорогам Пикардии или Шампани, как полякам но их болотам! И мы сами будем виноваты. Потому что все сообщения с фронта говорят об одном: немцы не хотят драться с нами, они ведут бешеную пропаганду за мир с французами, прямо на фронте… громкоговорители, плакаты. Рассказывают… Впрочем, не будем об этом говорить. По крайней мере, теперь немцы будут в двух шагах от украинской границы… а это уже кое-что! Сейчас, когда мобилизация в полном разгаре, надо было бы, по меньшей мере, принять надлежащие меры у нас, внутри страны. Ты видишь, я еду в свой округ — я получил письмо из Перпиньяна, там большевистские агитаторы окончательно обнаглели. Наш округ находится у самой границы; и они так хорошо сумели сделать из Франко пугало… да еще поток красных, которые наводнили весь юг… когда их побили… А если нас побьют, куда нам податься? К Франко? К Муссолини? Ничего удивительного, если нас плохо примут! О чем это я говорил: да, в Перпиньяне, судя по тому, что мне пишут, коммунисты не стесняются, действуют в открытую; есть там один тип… он выступал против меня во время избирательной кампании, жаль, что его тогда же не посадили. Ты не представляешь — винегрет какой-то: анархисты из Haциональной конфедерации труда, коммунисты Негрина[178], поумовцы[179]… и к тому же еще наши милейшие социалисты! Ты же понимаешь, что Франко прекрасно все это знает. Не очень-то это облегчает задачу нашему послу![180] Когда мы его отправляли туда, я подумал: гм… недурно, мы как будто возвращаемся к политике поддержания престижа Франции, к политике великой державы! Победитель при Вердене в Бургoce, у каудильо! Вообрази себе: дворец Сида Кампеадора… прямо в стиле Барреса[181]… Хорошо. Подписали соглашение Берар–Хордана, и что же ты думаешь, — его соблюдают? Испанский посол Лекерика наносит всем визиты — Бонне дает ему всякие обещания, но Леже расстраивает за спиной посла все, что тому удается наладить. Монзи воздевает руки, Пьетри — он бы с радостью… а я, что я могу сделать? Я сказал послу: пусть Франко не думает, что Даладье — это Франция! Нужно быть дальновидными: Франко нам еще понадобится. Именно это сказал мне маршал Петэн три дня тому назад.
— Ты разговаривал с маршалом?
— Ну, разумеется! Я же тебе говорил. Я встретил его у Бонне. Пообедаешь с нами? Запросто… и притом на скорую руку, я спешу на поезд: дочку увожу в Гендей, да. Маршал мне рекомендовал школу неподалеку от Биаррица… Конечно, ты не знаешь! Ты же не дал мне рассказать! Сначала я еду в Биарриц, отвожу дочку в школу… Я послал телеграмму и получил ответ: можно не дожидаться конца каникул. Париж сейчас для ребенка — место неподходящее. Ты представляешь себе, может быть, придется каждую ночь таскаться с девочкой в бомбоубежище… Не могу же я послать ее в Луаре с детьми из красного пояса! Да, хочу сразу двух зайцев убить. Отвезу Бабетту, потом поеду в свою вотчину… По крайней мере, предлог будет разок-другой в Биарриц съездить.
— Какой предлог? Разве тебе нужен предлог… а, понимаю, казино?
— Доминик, ты под влиянием вредных книг: ты погряз в «Людях доброй воли»[182], да? Ты отдаешь себе отчет, что сейчас война? Не отрицаю, я непрочь иногда, если казино открыто, сыграть в железку. Но от этого до придумывания предлогов… Нет. Дело в том, что Биарриц сейчас — политический центр, там можно разнюхать, откуда ветер дует: время от времени туда приезжает маршал подышать воздухом Франции, он останавливается у… да ты его знаешь! — бывший товарищ министра при Тардье. Там он получает сведения из Парижа, что позволяет ему быть в курсе. Дипломатическая почта… сам понимаешь, что это такое! В посольстве за ним шпионят, он это знает. В Сен-Жан-де-Люзе у Монзи есть доверенное лицо, Лаваль часто посылает кого-нибудь к нему. Если бы маршал все время сидел в Сан-Себастьяне, разве бы он мог поддерживать связь с армией? Его письма вскрывают по нескольку раз, они теряются на почте…
— Будем обедать? — спросила Матильда. — Ну, конечнo, я велела поставить прибор для Доминика. Я-то ведь его знаю! Да, я вас не спросила, как поживает Раймонда? Все хворает?
Толстяк вздохнул, и лицо его омрачилось. Раймонда, бедняжка Раймонда, — это его крест. Ах, ведь для нее-то он и хотел получить портфель! За нее-то он и боится, когда думает о поражении. Вы все меня расстраиваете своими рассказами! И ты, Ромэн, и мадам Клезингер. Она просто с ума сошла, Клезингерша! Что она болтает! Волнует бедную Раймонду… Не может быть, мы выскочим из беды. Не знаю как, но выскочим. И все из-за Польши. Из-за той Польши, которая в прошлом году воевала бы против нас… Мне майор Бенедетти рассказывал, мы очень волновались, захотят ли русские выступить против поляков, мы даже прельщали их тогда кое-какими уступками…
