Фюльбер, тот, что на легковой машине, выехал позднее и дотащился до Бетюна, когда уже стемнело. Фюльбер — безусый юнец — женился в девятнадцать лет, и его жена, совсем еще молоденькая девочка, была беременна. Они все равно ушли бы как угодно, нагрузили бы велосипед и вели бы его: главное, захватить продовольствие, приданое будущего младенца, мамины заветные вещицы (как же отказать ей в этом!) и все ее сбережения. Небольшой груз… Бедная мама! Ей бы хотелось унести весь дом — то, ради чего до самой смерти трудился ее муж, сорок лет счастья, говорила она, потому что в памяти сохранилось только счастье… На машину так же нельзя было взгромоздить мамин дом, как и на велосипед. Кстати, велосипед за ненадобностью оставили в Лилле. Они сотни раз задерживались из-за воинских колонн и потому так поздно добрались до Бетюна. Там орудовали жандармы, давка была страшная, приходилось располагаться прямо на мостовой. Дежаны собрались заночевать посреди главной площади, возле разрушенных недавней бомбежкой, еще дымившихся зданий, хотя солдаты говорили, что это опасно. Город представлял собой огромный лагерь одичавших, отчаявшихся людей, одни протягивали руку, другие прятались, чтобы съесть свои запасы. Какая-то старушка просила кусочек хлеба у группы военных. Капитан инженерных войск крикнул ей: — Спрашивайте с вашего Народного фронта! — Бедная старуха собирала плату за стулья в одной из лилльских церквей и даже не поняла, что такое говорит господин офицер, да еще сердится на нее…

Все эти люди, уходившие куда глаза глядят, были, так же как Поль Рейно, одержимы образами той войны, но не призраки Фоша и Клемансо преследовали их. Из рассказов отцов и братьев и еще живых личных воспоминаний перед этой толпой неожиданных переселенцев вставал мираж моря. Добраться до моря… Это было стремление, унаследованное от четырнадцатого года: тогда уцелели те, кто добрался до моря. Толпа в движении подобна гигантскому котлу, где всякая брошенная мысль, вернее — слух, растекается, переплавляется и раздувается непомерно. Люди здесь самые разные: крестьяне, горняки, ткачи, мелкие лавочники, обыватели любого возраста, и во всех одинаково, но в разной пропорции нарастает страх и возмущение. При встрече с солдатами это прорывается наружу. Понятия у толпы простые: раз солдаты идут туда, откуда пришла она, — значит, они движутся на фронт, на восток или на север, навстречу неприятелю; а если они идут на юг или на запад, в одном с ней направлении, — значит, они дезертиры, подлецы и трусы, изменники, и толпа так и обзывает их, швыряет в них камнями.

Роковая и жестокая несправедливость, потому что в этот вечер фронт оказался на юге, у Арраса, и немецкие танки, занявшие накануне вечером Альбер, а утром Амьен, продвигаясь по прямой к югу от потока лилльских беженцев, достигли днем Дуллена, Абвиля в сумерках и перерезали единственный телеграфный кабель, соединявший 1-ю группу армий с главной ставкой, так что впредь сообщение между Бетюном и Венсеном могло идти только через Англию. Перед самым приходом немцев в Абвиль туда удалось пробиться первым подразделениям 21-й дивизии, отозванной из Антверпена, а именно разведывательной группе и передовому отряду под командованием капитана Орельена Лертилуа, отрезанному отныне от своей дивизии. Они очутились поздно вечером в Оннивальских дюнах, между Оннивалем и Олтом. Орельен припомнил, что жил здесь ребенком на даче, примерно в 1903 году. Он только что узнал о взятии Абвиля. Что сталось с Армандиной и Жаком, с Крошкой, с фабрикой? У его старой приятельницы, госпожи де Персеваль, была дача в Пари-Пляже, где она всегда жила в это время года. Успела ли она бежать? Мы уже по эту сторону Соммы… Эх, почему так поздно призвали маршала! Но, во всяком случае, маршала призвали — не все еще погибло.

Командир одного подразделения, вырвавшийся из Абвиля, рассказал Орельену про ужасный случай: транспорт заключенных из Лоосской тюрьмы очутился в Абвиле в тот момент, когда было сообщено о приближении немцев. Конвойные испугались, что арестанты воспользуются суматохой и убегут, приставили их к павильону для оркестра и расстреляли. Офицер рассказывал это не ради самого факта, в общем довольно обычного; но арестованные были почти все коммунисты, и знаете, что они кричали перед смертью? «Да здравствует Франция!» «Да здравствует Сталин!» Нет, вы только подумайте!

IV

Аэродром опустел, самолеты покинули его позавчера, в воскресенье; открытые настежь ангары словно зевают от тоски. Сторож при складе горючего задрал голову: самолет… кружит над Норран-Фонтом. Неужто и этот будет бомбить? Но самолет снизился, и стало видно, что на нем трехцветные знаки.

Вдали, за летным полем, на дорогах, колыхалась пьяная от усталости и страха человеческая масса, скрипучее море детских колясочек и подвод, пешеходов, катящих велосипеды, машин, которые, того и гляди, остановятся за недостатком бензина; ревущий скот, который гнали в гуще людей женщины, захватившие со своей фермы только кнут; семьи с тележками, нагруженными фотографиями в рамках, статуэтками пресвятой девы и подушками, малыши на плечах у отцов, солдаты, шедшие в разных направлениях. Тут же пронзительно гудели военные автомобили, прилив не спадал, люди истерически рыдали, падали на колени…

Самолет опустился на траву посадочной дорожки, как полагается, трижды подпрыгнув, и пробежал по пустынному полю… Дверца отворилась, сбросили трап: в сопровождении штабного офицера, осторожно ставя ноги в черных сапогах на серые ступеньки, спустился низенький человечек, похожий на летучую мышь, — бескровные уши без мочек, тонкие, словно шрам, губы, острый нос, беспокойно бегающие глаза, полное отсутствие бровей на костлявом лице, кепи в белом чехле, пушистый шерстяной шарф на шее, короткая шинель с широкими отворотами, мягкий воротничок и штатский галстук. Новый главнокомандующий явился произвести смотр войскам Северного фронта, но никто не встретил здесь Вейгана, и ему пришлось рыскать из деревни в деревню в поисках телефона, чтобы вызвать «Жаворонка», иначе говоря 1-ю группу армий, Бийотта. Его штаб должен быть в двадцати километрах на юго-восток отсюда, в Бетюне, но кто теперь что знает? Может, «Жаворонок» на месте, а Бийотта там вовсе нет?

Все это — одиночество и толпы бегущих людей, хаос и бесконечное равнодушие, встретившие нового главу вооруженных сил Республики, после того как он вернулся из Бейрута во Францию по телеграфному вызову, полученному 17-го числа от Поля Рейно, и 19-го днем явился в Париж, к председателю совета министров, который принял его в присутствии маршала Петэна… все это сливалось с сумбуром, царившим у него в голове с той минуты, когда капитан Гассер вручил ему телеграмму: «Прошу незамедлительно возвратиться в Париж… Ваш отъезд желательно не разглашать…» В самом деле, как не быть у него в голове сумбуру? Он не забыл своего краткого пребывания в Париже в начале месяца и слов Поля Рейно относительно Гамелена, и что ж? Гамелен разбит… Чего же теперь потребуют от него, Вейгана? Давно ли он устранен от всего интригами политиканов? Все это бурлило в нем, как густое вино, — злорадство, предвкушение власти… он знал, что ему предложат, и вот ему это предложили… правда, он старик, но подтянутый, крепкий, как старый дуб, самое время достойно увенчать жизнь, начатую в боях. Не все же ему быть обойденным командными должностями. Теперь он восторжествует над всем и против всех перед лицом истории, ибо Фоша нет и призывают его, Вейгана… Как теперь посрамлен его давнишний недруг, Даладье! От военных дел он отставлен, и ему остается только плести интриги с послами…

Во всем, во всем этом было и величие и горечь, как в той картине поражения, на фоне которой генерал Вейган бесплодно провел целое утро во вторник 21 мая 1940 года… один с Гассером, на ветру, посреди летного поля, вспоминая воскресное свидание с Гамеленом, который ничего еще не знал, но подозревал и хорохорился… Удивительные минуты бывают в жизни… Один, после того как в воздухе его аэроплан обстрелял неприятель, — это было при перелете через Канш, немного дальше Монтрея… значит, правда, что немцы достигли моря, как предположили вчера вечером в Венсене, после того как была прервана связь с Абвилем… Один, наедине с самим собой, с пустынным полем и катастрофой, один перед лицом своей судьбы…