Пришлось пойти вдоль колонны, воды ни у кого не было, а может, у кого и было, да не хотели делиться. Наконец нашелся сапер, наполнивший в попавшемся по дороге бистро свою фляжку. Никак это вино? Смотри, не вылакай сам, это только для раненого!

Слава богу, наконец добрались до какого-то местечка, никто не прочитал у въезда, как оно называется. Стой! Саперы с карабинами пошли вперед, чтобы посмотреть, чем здесь пахнет. Дорогой народу поубавилось. Кто отстал, кто пошел напрямик, лесом. В одном сарае саперы обнаружили десятка три солдат. Они приняли их за парашютистов и открыли огонь. Те стали кричать по-французски. Оказалось, что это французские солдаты; проходившие через деревню час назад немецкие танкисты обезоружили их и заперли в сарае; потом танки ушли. В каком направлении? Да откуда же нам это знать?

Робер Гайяр обрывок за обрывком восстановил в памяти все, что предшествовало этой сумбурной ночи. Так бывает, когда вдруг проснешься в незнакомой комнате и сначала не понимаешь, как стоит кровать, с какой стороны окно. Как будто начинаешь припоминать, путаешь с чем-то еще… В голове звучит голос капитана: «Так и запишите, сержант, так и запишите»… И вдруг сердце пронизала острая, мучительная боль, он вспомнил об Ивонне… Как все это связать? Он, Робер, на каких-то мешках, в повозке, запряженной парой, проселочная дорога, рана, он ранен в голову… А там Ивонна… Ивонна… Ивонне что-то грозит… на Ивонну наплывает тьма… Что с Ивонной? Робер делает усилие, чтобы припомнить, боль сильней… что же с Ивонной? Дорога вся в ухабах, в рытвинах. Лошади спотыкаются. Мешки, верно, набиты камнями, просто невыносимо! Ивонна… Неужели возможно такое чудо, что Ивонна и Робер снова будут вместе? Чужие люди увели их по разным дорогам, по путям, которые не сходятся.

Чуть брезжил свет, когда колонна вошла в Брюнамель. Впереди началась стрельба. Но на этот раз стреляли мы. Офицер, который вел колонну, заметил в деревне немецких мотоциклистов и пехотинцев. Он открыл огонь. Отходя, немцы отвечали тем же. Саперы преследовали их до самой дороги на Розуа. Тут появились немецкие танки. Французы нашли в деревне брошенную 25-миллиметровую пушку; саперы установили ее и обстреляли танки; те скрылись. Артиллеристы в хвосте колонны навели свое 105-миллиметровое орудие на помещичий дом, откуда немцы стали прыгать прямо из окон. Пехотинцы решили взять здание штурмом и пробрались в парк. Вдруг из лесочка послышались выстрелы.

В арьергарде все повыскакивали из повозок и бросились наземь. Действиям солдат мешали беженцы. Теперь стрельба шла со всех сторон. В авангарде артиллеристы и саперы, видимо, вели более или менее дружный бой, здесь же была растерянность: мешали безоружные солдаты, беженцы, женщины. Многие из них не знали, где их командиры. Одиночные офицеры спешили в голову колонны или делали вид, что спешат. Те, кто, спасая честь армии, вели бой в деревне, знали, что поражение неизбежно. Артиллерийский офицер был сражен пулей в тот момент, когда командовал наводкой орудия. Наскоро расставленные пулеметы некоторое время еще не подпускали немцев. Но один за другим пулеметы выбывали из строя, и трескотня их замолкала. Из предрассветной мглы донесся глухой рокот. Танки! Они пошли в лобовую атаку, открыв шквальный огонь. Солдаты бросились в канавы.

Когда громкоговоритель предложил безоружным, окруженным со всех сторон людям сдаться, возница сказал своему соседу: — Вот тебе и привезли раненого, прямо к волку в пасть!

* * *

Полковник Гийо справился с данным ему поручением довольно быстро. Утром он выехал из Ла-Ферте, заглянул в Вервен и осмотрел тот участок, куда можно было еще попасть в такой день, как этот. Отовсюду шли беспорядочно отступающие войска. Это было какое-то поголовное бегство. Тяжелая задача выпала на долю Жиро! В Вервене вечером Д6 ему не только не могли сказать, где проходит фронт, если вообще еще существовал фронт, но даже где сейчас генералы и их штабы! Гибли последние надежды, последние резервы. Североафриканская пехотная дивизия генерала Сансельма, захваченная по дороге на передовые, была разгромлена. Танковая дивизия генерала Брюно была уничтожена в течение дня; только немногим танкам удалось уйти… они отстреливались, чтобы задержать врага, и теряли машину за машиной. О 102-й крепостной дивизии не поступало никаких сообщений… 18-я и 22-я оставили позиции, 61-я была захвачена в плен во время отступления… Полковник Гийо вернулся в Венсен и ночью доложил главнокомандующему о результатах своей поездки.

Тогда Гамелен решил не оставлять 7-й армии Корапу, этому бездарному полководцу. Щадя его, еще приуменьшили размеры поражения. Пусть расплачивается за ошибку верховного командования. Кроме того, в связи с окончанием голландской авантюры бывшая армия Жиро будет отведена. У нее уже отняли две стрелковые мотодивизии и одну легкую мотодивизию и направили позади бельгийцев и англичан на поддержку Бланшара. Остатки 7-й армии перебросят железной дорогой на Сомму в распоряжение генерала Фрера^[608]. Бланшар по приказу Бийотта отошел направо, к Шарлеруа. Но Бийотт еще не выровнял линию бельгийского фронта, как то было бы желательно: англичане и бельгийцы остались на прежних позициях по требованию его величества короля Леопольда, который не желал, чтобы Брюссель вдруг очутился впереди линии фронта…

Гамелен, которого больше уже не занимает остров Вальхерен, подготовляет перевод своей ставки, обдумывает возможность отъезда правительства из Парижа. Он остановился на районе Жиан-Бриар для штабов генерала Жоржа и генерала Думанка, а также и для собственного передового командного пункта.

Для этого у Гамелена есть веский довод: если Муссолини, воспользовавшись разгромом наших армий, начнет наступление в Альпах… на кого тогда возложить командование? Жорж командует Северо-восточным фронтом… но общая ответственность за Северо-восточный и Юго-восточный, как и за отдаленный сирийский фронт… конечно, падает на него, на Гамелена.

В настоящих условиях эта ответственность мало его устраивает. Он предпочитает лишний раз показать Полю Рейно, который его не любит, насколько он доверяет Жоржу. На Жоржа он возложит общую ответственность за два французских фронта — Северо-восточный и Юго-восточный. Для этого центральное положение Жиан-Бриара чрезвычайно подходит. Никто не сможет упрекнуть Гамелена в отсутствии предусмотрительности.

Этой же ночью в министерстве внутренних дел, на заседании, на котором присутствует Поль Рейно, Париж объявляется прифронтовой полосой. Полицией уже приняты нужные меры. Учитывая серьезность положения, из армии отзываются сорок взводов мобильной гвардии и поступают в распоряжение военного губернатора Парижа генерала Эринга для поддержания порядка в столице. Еще сегодня днем предполагалось выделить для отправки на фронт некоторое число 75-миллиметровок, обеспечивающих противовоздушную оборону Парижа. А теперь решено оставить эти орудия на месте не для защиты столицы от вражеских самолетов, а для наведения порядка на улицах. Ибо отныне страшным вопросом встает не то, что будет, если немцы займут столицу, но то, что может сделать народ Парижа еще до того, как противник войдет в город.

В пять часов утра Гамелен возвращается в Венсен. И из его ставки во все концы рассылаются приказы… и расползаются слухи.

XIV

— Ох, что же это такое! — простонала Матильда, поворачиваясь на другой бок. Кому это вздумалось звонить в такую рань? В полутьму высоких комнат ворвался пронзительный телефонный звонок. Ромэн никак не мог очнуться. Она потрясла его за плечо.

Он сел на кровати, растрепанный, с голой грудью. Как всегда, первым делом опустил на лоб свою любимую прядь. Матильда немножко поохала, словно жалуясь, что ее разбудили, и погладила своего муженька по плечу. Он взял трубку.

— Да… я… Кто у телефона?

Ответ не смягчил Висконти. — Что за нахальство, звонить в такую рань, еще темно… Что? — Звонил Доминик Мало. Положение было настолько серьезно, что он не мог дождаться утра. Его тоже подняли с постели. Позвонили с улицы Сен-Доминик. Немецкие танки или уже в Лаоне, или подходят к нему. На Париж идут три танковые дивизии, а за ними следом моторизованная пехота. Они будут здесь уже к вечеру… да, да, да… к вечеру… самое позднее — ночью… — Так, значит, Парижу крышка?