Сколько таких людей в городах, в деревнях, полным-полно. Сколько потерянных зря сил! И люди все чудесные, только сами этого не знают. Если бы они сплотились…. Сейчас я — один из них. В общем, ребята хорошие. Правда, они меня расстреляют, если им прикажут. Но разве они виноваты? Надо только представить себе, что творится у них в голове. У такого, скажем, как Бендан или Хеллоф Румедиен.

— У тебя покурить нет? — спрашивает Рогеллио Наварро. Он — алжирский испанец, интересно, чтò он думает о Франко? Впрочем, сейчас не время его спрашивать, и курить тоже не время. — Мне хоть свернуть, — оправдывается Наварро. Устрик передает ему кисет; Наварро вытащил из кармана книжечку папиросной бумаги. Он прав: когда ждешь боя, даже свернуть папироску — и то облегчение.

В лесу послышались выстрелы. Патруль обстрелял немецкие машины, производившие разведку. Ложная тревога: машины поворачивают обратно. Является сержант с донесением. Во всяком случае, теперь противник знает, что Ла-Орнь — узел сопротивления.

Обернувшись, Устрик увидал вдали на дороге фигуры двух полковников. Они обходили расположение частей. А вот эти полковники, что они собой представляют? Во всяком случае, они не принадлежат к числу тех офицеров, которые улепетывают, бросив на произвол судьбы своих людей. Таких Устрик за последние дни видел немало. А эти полковники любят свое ремесло, верят в него, дорожат своей честью. Кое-кто может посмеяться над этим словом, но ведь понятие чести означает нечто такое, чем дорожишь всем сердцем, к чему привязан всем нутром. Когда Устрик рассказывал своим ученикам историю армии Второго года, ему часто приходило в голову, что его собственное отношение к военным не всегда было правильным. Впрочем, то же самое говорили ему и товарищи. Тут многое определяется воспитанием! Военные… военные… Все зависит от того, что они защищают. По внешности все они похожи, только, болваны, злятся, когда им стригут волосы; во-первых, так чище, даже если ты не солдат. Если бы эти люди шли с народом… Если бы они могли понять, что те, перед которыми они считают себя ответственными, на самом деле смеются над ними и, сидя в безопасности, торгуют их шкурой, их верностью, их энергией. Сейчас, например, они верят, что преграждают дорогу захватчику. И я вместе с ними верю. А если бы они могли прочесть мои мысли, они сочли бы своим долгом стать на сторону моих врагов, наших врагов, кто их же продает оптом и в розницу. Унтера, те, конечно, мне в печенки въелись. Да и не только мне. Для того они здесь и поставлены. И все-таки мы с ними в одинаковом положении. И, быть может, еще сегодня мы вместе упадем ничком на землю или уставимся застывшим взглядом в небо. А если мы уцелеем, если они уцелеют, что они выиграют? Самое большее — станут где-нибудь таможенниками или жандармскими унтерами и им засчитают стаж, который они выслужили здесь, в Ла-Орнь, или вчера в Вандрессе, или еще где-нибудь. В конце концов, это маленькие люди. И кто же, кроме нас, мог бы возместить им все те жертвы, цены которым они сами не понимают, как не понимают цены своим иллюзиям и своему мужеству.

Какое безумие, что столько высоких человеческих качеств растрачивается впустую, вот на это. Вдруг Рогеллио толкнул Устрика локтем. Из леса доносился неясный гул.

Было около девяти часов.

* * *

Для разных людей время протекает по-разному. Послание Уинстона Черчилля застало генерала Гамелена в Ла-Ферте. Гамелен ответил телеграммой в девять с минутами. Но что же, собственно говоря, мог он сообщить Черчиллю о Париже? Он ничего не знал о положении на фронтах. Его самого только что ввел в курс дела генерал Жорж. И вот он телеграфирует в Лондон генералу Лелонгу, убедительно просит подтвердить Черчиллю и генералу Айронсайду заверения, которые дал Жорж английскому премьер-министру. Контрнаступление разворачивается, французское командование не видит причин для тревоги…

Однако это спокойствие чисто внешнее. Жорж рвет и мечет: Бийотт сообщил, что он утвердил кораповский план отступления на линию государственной границы, но только в два приема. На этом основании Корап дал приказ об отходе даже тем войскам, которых немцы вовсе не атаковали, — подумайте только, даже не атаковали! 61-я дивизия генерала Вотье отошла от Мааса, хотя противник в этом месте еще не форсировал реку: дивизия оставила первоклассное крепостное вооружение и откатывается под огнем пикирующих бомбардировщиков по дорогам, запруженным беженцами. На левом фланге 102-я крепостная дивизия генерала Порзера отступила согласно приказу, но, оказавшись в опасном положении, преследуемая противником, прорвавшимся в Монтерме и Нузонвиле, она просто-напросто бросила Мезьер и Шарлевиль… «Аристотель» так и не перешел в контратаку, несмотря на все приказы! Впрочем, и Хюнцигер тоже. Этим утром Жорж категорически подтвердил Хюнцигеру свой приказ о контратаке. Генерал Тушон, повидимому, не сумел соединиться с Хюнцигером…

Гамелен узнает от Жоржа, что тот сообщил Корапу о его переводе на место Жиро. Как всегда, Гамелен согласен с Жоржем, однако сменять таким образом командующего армией — дело серьезное. Главнокомандующий посылает своего человека, полковника Гийо, в 9-ю армию, для личного ознакомления с состоянием дел у Корапа. Жорж хотел бы отрешить от должности также и Хюнцигера. Но здесь требуется осторожность. Правда, прорыв произошел именно на участке армии Хюнцигера, но она еще держится. Прогнать разом двух командующих армиями — какой будет моральный эффект! Этим утром, 15 мая, Гамелен считает, что Хюнцигер, который 9 мая велел снять противотанковые заграждения на линии Седана, Хюнцигер, чей левый фланг был прорван в первую голову, Хюнцигер, который ничего не предпринял для восстановления связи с Корапом, Хюнцигер, который не перешел в контратаку, который пропускает у себя на левом фланге и на севере немецкие танки, идущие как на параде… Гамелен считает, что Хюнцигер опомнился — именно это выражение он употребил в разговоре с Жоржем. Хюнцигер попрежнему находится в Сенюке на Эне, он не выезжал оттуда с 10 мая. Пострадали его подчиненные. Пожалуй, этим можно и ограничиться.

В это время приезжает военный министр. Даладье без особых возражений соглашается с мерами против Корапа. Он не любит Корапа. Не то что Жорж, который издавна питает симпатию к этому злосчастному генералу. Но и Даладье, подобно Гамелену, не склонен одобрить такую же меру в отношении Хюнцигера. Хюнцигер… Даладье не со вчерашнего дня военный министр — он отлично знает, что Хюнцигер представлял генеральный штаб в различных странах, завязывал связи, участвовал в подготовке договоров. Хюнцигер не только генерал, он причастен ко многому, ко многим государственным тайнам. Конечно, сегодня турецкие дела решающего значения не имеют. Но ведь не так давно… И надо же думать о будущем: кто знает Украину, Румынию лучше Хюнцигера? Своими людьми нельзя швыряться. Военный министр, впрочем, может этого и не объяснять. Это делает за него Гамелен.

Надо с величайшей осторожностью относиться ко всему, что может затронуть престиж армии, честь командования. Надо считаться с общественным мнением в стране и избегать тенденциозных толкований.

Ну-с, посмотрим теперь, что делается на фронте. Сегодня на рассвете танковая дивизия генерала Брюно перешла в контратаку. Она, быть может, восстановила положение на одном участке фронта 9-й армии.

* * *

Нет, генерал Брюно не перешел в контратаку на рассвете. Мало ли что могут решить в штабе корпуса или в штабе армии! К тому же «Аристотель» дал тягу. Генералу Брюно здесь, на месте, лучше видны все трудности. Дороги, ведущие к указанным ему рубежам, — это, конечно, дороги, но забиты они до отказа, а что касается их ширины, то уж, извините… Имеет ли штаб корпуса представление о том, где находятся его войска? Танковая дивизия, по всей вероятности, ничем не прикрыта. С юга нет никого. Стрелки и артиллерия выдвинуты вперед, чтобы держать под обстрелом дорогу из Динана в Анте. Генерал Мартен послал в Став, где ночевал Брюно, приказ всячески ускорить контратаку. Понимает ли он, что это означает? А горючее? Выйдя вчера около 14 часов из района Флерюс–Ламбюзар, немало танков уже к семи часам вечера осталось без капли горючего. Всю ночь зря прождали цистерн. Запаса горючего хватит лишь для действий передовых частей, и только. Генерал Брюно знает, как держать себя со штабом корпуса. Донесение! Это по их части, штабистов: нельзя рассчитывать на горючее раньше, чем в полдень. А что, по мнению «Аристотеля», мы сможем сделать в полдень? Вынужден обратить ваше внимание на то, что стрелки Североафриканской дивизии, которые занимали эти рубежи, нынче ночью куда-то исчезли. А теперь началось дело, около Анте заварилась каша. Немецкие танки… Вероятно, те самые, которые вчера вынудили Дюффе отступить из Флавиона во Флоренн. Они выходят из предательских лесов, которые отделяют Флавион от дороги Филиппвиль–Динан, появляются из-за того большого имения с замком, типичное бельгийское имение. И теперь обходят с юго-запада части Брюно.