Он сказал тому солдату, который дал ему карту: — Знаешь, на месте здешнего командира я бы не очень надеялся на Первез… Будь я немцем, я сделал бы так, как я сделал сейчас: затесался бы в ряды беженцев, для которых оставлен проход в проволочных заграждениях… Не знаю, видел ты проволочные заграждения в Первезе… ведь это же курам на смех!
— Не суйся не в свое дело, — отозвался тот. — Генерал знает, что делает…
Ну, конечно, знает. Итак, Рауль поехал на Нивель. На рассвете враг, следуя по пятам за бельгийцами, покидавшими Первез, прошел через проволочные заграждения, совершенно так же, как перед тем Рауль на своей санитарной машине, и без единого выстрела оказался по ту сторону пресловутой линии противотанковых заграждений Куэнте.
* * *
Офицер 53-й дивизии, еще до двенадцати часов ночи посланный в Омикур для установления связи с кавалеристами полковника Марка, не нашел их там. И не удивительно.
Даже значительно позже полковник Марк со своими частями находился еще в районе Пуа-Террона. Измотанные солдаты спали около своих лошадей. Их полк составлял правый край кавалерийского авангарда, выдвинутого впереди армии Корапа. С первого же вечера они оказались далеко за Маасом; они патрулировали в Арденнах, к югу от леса св. Губерта, стремясь соединиться с кавалерией Хюнцигера, которая отходила с позиций… они задерживали, тревожили противника…. три дня и три ночи не слезали они с седла… Часовые, расставленные вокруг случайных привалов, бодрствовали в какой-то полудреме. Кто вернет им долгие месяцы, проведенные в Монтермо, Жеспунсаре, Нефмалене, в краю таком чужом для них и таком глубоко французском, с его обрывами над Маасом, излучинами Семуа, резкими очертаниями скал, орлиным гнездом нависших над долинами, с живописными деревнями и красными кирпичными домиками, говорившими о близости Бельгии; здесь они сидели в кафе, здесь играли с детьми и улыбались девушкам, они, рожденные от женщин, которые не открывают лица перед посторонними мужчинами, рожденные в далеких, опаленных солнцем городах… в Тлемсене, в Марракеше… Смена караула. И пароль звучит так же чуждо, как и все вокруг. Два марокканских спаги у дверей полковника салютуют друг другу, один говорит «Бувинь», другой отвечает «Филипп-Август».
Кавалерист Пезе стоит на часах в том месте, где Шалонская дорога сходится с Ретельской и оттуда идет на Мезьер; налево — дорога, ведущая на вокзал, направо — от Площади мэрии отходит дорога на Вандресс. Кавалерист Пезе шагает взад и вперед. Он уже наизусть знает старое здание из желтого известняка, где помещаются мэрия и школа, на фасаде, между пилястрами с канелюрами два медальона[587] с барельефами римских императоров. Ему надоело смотреть на баскетбольную площадку перед мэрией; он изучил от первой до последней буквы вывески на запертых лавках у дороги; одна — «Мясная и колбасная торговля», другая — «Гуле-Тюрпен»[588], все та же фирма повсюду в здешних местах… Пуа-Террон больше, чем кажется с первого взгляда; вон и та фабрика — что это за фабрика? Арденнская бумажная фабрика — и тот участок, где гараж… и та речушка тоже… все это Пуа-Террон… Но Пезе интересует только его перекресток. Здесь, куда ни глянь, — всюду перекрестки. Под деревьями стоит памятник. Пезе подошел поближе посмотреть, что он изображает: каменная дама в лавровом венке, со знаменем, складки которого, обвившиеся вокруг склоненного древка, прикрывают ее руку. У ног — крест, увенчанный каской. Она возлагает на него венок, такой же каменный, как и она сама. По углам памятника лежат фарфоровые венки, тут же стоит ваза без цветов, покрытая глазурью; такие вазы, верно, были в моде в те годы; никто ее не тронул, и ветер ее не свалил; на цоколе надпись:
Славной памяти сынов
Пуа-Террона,
Павших за Францию
1914–1918
Сыны Пуа-Террона… Пезе задумался над этими словами. Сбоку на цоколе их имена: Роже Шарль 1914 — Мишель Эжен 1914 — Мишель Рене 1915… и еще и еще. А другая сторона — какая несправедливость! — отведена вся целиком одному человеку:
Нури Жанна
Гражданская жертва
1918
К основанию памятника приделан белый фарфоровый щит овальной формы. Пезе до смерти захотелось разобрать, что это такое. У него был с собой карманный фонарик, который светил уже не очень ярко, так как батарейка села. Ничего, как-нибудь разглядит. Так вот оно что — на щите фотографий убитых. Такие же, как и мы, нашего возраста. Вот кирасир… какие у них тогда мундиры шикарные были. Вот еще другие, один курит; эх, как курить захотелось… Другой… имена стерлись… А вот и гражданская жертва. Женщина… будто бы и знакомая… так или иначе женщина…
Местность эта на самом деле возвышенная, но со всех сторон она приподнята, как края у таза, и поэтому кажется, что тем, кто подойдет, тебя не будет видно… Кавалерист Пезе стоит на посту, на стыке двух дорог. Остальным посчастливилось: они спят. Спите, пока еще спится, спаги полковника Марка!
Генерал Корап не смог связаться с вами по телефону: генерал запутался в линиях связи, и полковник Марк получил приказ перебросить свою часть в Омикур только в половине третьего ночи, когда все пути уже затопила волна беженцев, когда на дорогах образовались пробки, заторы; упряжки с артиллерийскими зарядными ящиками, обозные машины мечутся по всем направлениям; инженерные транспорты, походные кухни и заблудившиеся кавалеристы, легковые машины, ссылающиеся на довольно проблематические приказы, темнота, паника, полная неразбериха. Кавалеристу Пезе, еще не отдохнувшему после тяжелой ночи, не удалось воспользоваться передышкой: он стоял на посту. Что же делать, выспимся в другой раз!
Вперед, громко фыркая, вырываются мотоциклы, за ними лошади тащат 25-миллиметровые пушки: это марокканский боевой эшелон. Запасных лошадей пока оставляют на месте. У алжирских конников в кожаных ведрах — мины. Походным кухням дан приказ на утро доставить горячий кофе… с ними пойдет полуторатонка с пищевым довольствием. Хорошо бы сменить выцветшие куртки и фески, их давно пора перекрасить. Жаль, времени нет, а то они уже видны в темноте. Ладно, на сегодняшнюю ночь сойдет. Сейчас не до того.
* * *
Рауль все едет и едет. Его клонит ко сну… Он едет и едет. Все чаще плечи сводит от усталости; все чаще ослабевает внимание. А он все едет…
Меньше как за три часа не сделать ночью шестьдесят километров, когда на дорогах заторы, когда приходится пропускать колонны войск, толпы беженцев. А тут еще этот чортов мотор, с перепугу начавший было работать, поуспокоился, вспомнил о своих старых немощах и около Кур-Сент-Этьена, на полпути между Орбэ и Нивелем, опять пошел чудить… Там стояли артиллеристы, они рассказали Раулю, где находится их ремонтная часть, — в Бувале, не доезжая Женаппа. Там только до сознания Рауля Бланшара дошло то, что ему говорили в Орбэ. Их мотодивизию отвели на отдых, — чувствуешь, братец, на отдых! — чтобы перегруппировать позади позиций пехоты.
И Рауль сразу встряхнулся, как будто войны и не бывало. Ну, уж теперь ему незачем здесь задерживаться. — Да ты с ног валишься от усталости! — заметил механик, сменявший ему свечу. Подумаешь! Час-другой он еще выдержит. Да и товарищи, верно, о нем беспокоятся…
Он говорил не то, что думал: на деле он сам беспокоился о товарищах. Монсэ, Партюрье… успели они убраться до прихода бошей?
Пробиться через Женапп совершенно невозможно: дорога запружена войсками, хлынувшими из Шарлеруа на Брюссель. Рауль простоял с добрый час. А затем до самого Нивеля двигался в колонне машин, которая останавливалась через каждые двадцать метров. Все водители, верно, устали не меньше его, стоило им затормозить, как у них слипались глаза, а потом, лишь только впереди образовывалось пустое двадцатиметровое пространство, они рывком трогали с места, словно кто-то толкнул их в спину…
