— Может быть, закусим? — сказал полковник Ламиран. — Слушайте, вы бы хоть простыней прикрыли этого несчастного малыша!

Действительно, на маленький обгоревший трупик было страшно смотреть. — Может быть, похоронить его? — спросил Рауль. Он уже видел такие картины в Испании. — Тогда и простыня не понадобится. — На черной классной доске так и осталась написанная мелом фраза, каллиграфически выведенная рукой учителя: Чтобы научиться командовать, надо уметь повиноваться.

— У меня в машине есть консервы. Варнэ, будьте так любезны…

Жан де Монсэ отвел глаза, хотя от голода у него сосало под ложечкой. Глупые предрассудки. Пора бы понять, что старые мерки здесь не годятся. Ведь дивизионный врач пользовался репутацией весьма гуманного офицера. Вдалеке слышались глухие взрывы. Что это? Бомбы или пушки? — Бомбы, — сказал Рауль. — Должно быть, бомбят внизу, в долине. — Ламирану не терпелось поехать туда, поглядеть. Вот чудак! Все смотрели вслед его машине.

Прошло полчаса; Манак, вернувшийся из наряда по сооружению убежища, возился с мотором своей машины. Партюрье, Жан и Алэн сидели на партах и оживленно болтали, словно школьники в отсутствие учителя. Близкая опасность действовала возбуждающе, как вино. Что же все это значит, в конце концов? Повидимому, немцы перешли через канал; Льеж, наверно, взят, хотя форты еще держатся. Но теперь все пойдет не так, как в четырнадцатом году, совсем по-другому. У нас теперь тоже есть танки! Как ты думаешь, дивизия выстоит? А помнишь, Алэн, что рассказывали в Конде солдаты-танкисты? В пивной это было, помнишь? А ваше мнение, господин начальник?

Вернулся Блаз. Что, привезли раненых? Нет. Но сейчас дивизионный врач на обратном пути велел передать, что одна небольшая часть отошла к соседней деревне, к востоку от нашей, и у нее есть раненые, — надо выделить туда перевязочный пункт. Партюрье вскочил: — Я поеду… — Хорошо. Возьмете две машины; водители — Манак и Рауль (даже Блаз привык называть Бланшара просто Рауль: чтобы не спутать с Бланшаром, командующим армией, — говорил он). Еще поедут два санитара и ты, сынок (это относилось к Жану).

Алэн побледнел: — А как же я?..

— Ты останешься со мной.

Алэн с болью в сердце смотрел, как его товарищ уезжает с Партюрье.

— Морльер, это что такое? Злишься?

И Блаз, насмешливо улыбаясь, побросал в корзину пакеты с перевязочным материалом, которые Алэн разложил на парте, чтобы было похоже, что тут действительно перевязочный пункт. Нет, Алэн не злился. Но ведь Жан и Партюрье отправились на передний край, и он чувствовал себя «окопавшимся в тылу».

Начался проливной дождь. — В следующий раз, голубчик, будет твоя очередь, — ласково сказал лейтенант медицинской службы Блаз.

* * *

С самого утра противник, двигаясь от Тонгра и Льежа, наступал на тот рубеж, который протянулся между двумя речками — Малая Гетта и Меэнь, то есть вел наступление восточнее и в обход того клина, в который выдвинулась часть моторизованной кавалерийской дивизии, стремясь установить связь с англичанами. Разведполк все еще держался в тридцати километрах в направлении Тонгра, мешая продвижению неприятельских броневиков, но около семи часов утра первые немецкие танки поползли на ту деревню, которую оборонял лейтенант де Версиньи с двадцатью танками В-40 (из танковой части Жильсон-Кенеля) и с отрядом пехоты. В течение трех часов драгуны вели пулеметный огонь из укрытия, которым служил им плодовый сад. Немцы думали взять их в обход, но натолкнулись на наши танки. И тут 37-миллиметровая пушка показала, как хорошо она справляется с вражескими танками. Да что поделаешь! Танков оказалось по меньшей мере пятьдесят, — как же было выстоять против них, даже при поддержке двух артиллерийских батарей, стоявших по обе стороны долины. Тем более, что около десяти часов немцы пустили в ход тяжелые танки… Лейтенант де Версиньи со своим танком «Шенонсо»^[560] держал оборону с правой стороны деревни. Из 37-миллиметровки, установленной в башне, он подбил три немецкие машины. Танки его роты— «Амбуаз», «Блуа», «Шинон» и «Шамбор» перегруппировались, но неприятель ринулся на деревню, где из-за цветущих плодовых деревьев, словно на фоне японских ширм, вылетали вспышки огня. Накануне Версиньи не спал всю ночь. Отряд его стоял на опушке рощицы, которую теперь пришлось оставить; всю ночь, не смыкая глаз, они стерегли в темноте дорогу, а на рассвете угроза стала действительностью. Усталость как рукой сняло; теперь было только одно: решимость не оголять правый фланг.

Танк противника, переползавший овраг, лейтенант встретил снарядом, и танк как-то смешно увяз в тридцати метрах от деревни; как чортик из коробочки, из него выскочил немец, кто-то выстрелом из-за деревьев сбил его, точно картонную мишень. Версиньи увидел, как он подогнул колени и опрокинулся около танка. Тогда Версиньи подумал о своем собственном водителе. Не о себе самом. Провел рукой по лицу: придется умереть небритым. А умереть, конечно, придется. Крикнул в телефон, танк повернул, выполняя приказ. Как странно: будто зрячий отдает команду несущему его слепому. Вслед за танком лейтенанта движется весь отряд — «Шинон», «Блуа», «Амбуаз»… В «Шамборе», который идет слева, — сержант Вантру, противная морда, но храбрый парень…

Лейтенант Версиньи обливается пóтом… Как сильно пахнет кожей, ремешок шлема давит на подбородок… Лейтенанту вспомнились рассказы о средневековых битвах: после героических схваток рыцари снимали свои латы, оставлявшие следы ржавчины, и в замках девичьи руки отмывали ее. Версиньи усмехается. Вот спрятан человек в башне, как мозг в черепной коробке; движется на спине своего зверюги, словно те птицы, что живут на голове буйвола… Чорт! Немецкий танк зашел с тыла… танк Вантру выведен из строя. Вантру пытается вылезти из башни, но падает головой на край люка, — должно быть, пуля попала в затылок… Поражен мозг «Шамбора», и танк мечется из стороны в сторону… Немецкий танк ползет теперь между Версиньи и мертвым Вантру…

Около одиннадцати часов утра Партюрье остановился на левом берегу Малой Гетты в селе, раскинувшемся на склоне холма, между плодовых деревьев, еще без листьев, и когда Жан с санитаром оборудовали для перевязочного пункта сарай, стоявший за кустами сирени, сразу потянулись раненые драгуны, — те, которые еще были в силах добраться сюда, к своим товарищам, охранявшим дорогу. По сообщениям раненых, их часть еще удерживала в танковом бою свой опорный пункт, то есть деревню, находящуюся в трех километрах впереди. Только вот их собственный перевязочный пункт, с врачами и санитарами, куда им велели идти, оказался отрезанным от деревни колонной неприятельских танков. Четверть часа назад на дороге они встретили машину дивизионного врача… да, да, дивизионный все еще разъезжает на переднем крае… Он-то и обнаружил раненых, а потом велел передать Блазу, чтобы выслали сюда перевязочный пункт…

Дождь перестал, над землей поднимается утренний туман. Жан промывает спиртом рану на плече своего пациента. Сквозь широко распахнутую дверь свет падает на военную одежду защитного цвета, на снятое оружие… Делать здесь перевязки не то, что в госпитале. Хватит ли бинтов, чтобы наложить колосовидную повязку?^[561] — Оставь ты это, — сказал Партюрье. — Сделай обыкновенную, только потуже, и подвесь руку на косынке. Я пошлю сейчас машину Манака прямо в санотряд, не стоит им заезжать к Блазу… — За дверью сарая растут кусты сирени. Они напоминают о восторженной встрече, которую позавчера бельгийцы оказали французам. Странно. Даже не верится. Жану кажется, что он где-то далеко-далеко, на краю пустынной страны, которую вдруг взяли и выпотрошили, словно курицу. Один из раненых рассказывает о немецкой атаке. Капитана, командовавшего танковым подразделением, почти сразу же убили. Девять наших танков взлетело на воздух… Но неприятель все-таки не смеет войти в деревню… И в ней еще остались раненые, которых не могли подобрать… они кое-как дотащились до брошенных домов, лежат у стен.