Так-с! Все очень мило, очень симпатично, например названия здешних деревень. А вот попробуй выбраться из лесу. Сдается мне, что мы кружим на одном месте. Жилья никакого не попадается… Ладно, валяй вперед. Куда-нибудь да выедем. А пока что положение глупейшее. Рыщешь, бог знает где. Сперва Бланшар и Жан приуныли. Потом притерпелись. Пусть о дороге беспокоится Партюрье. Который это час? Как нарочно, Жан забыл завести часы. И вот в темноте, положившись на переднюю машину, стараясь только не отстать от нее, Рауль слушает рассказ своего спутника. Жан все-таки не выдержал и открылся ему. Нет, не во всем — о Сесиль он ни за что не стал бы говорить! Он рассказал о Гайяре, о своей сестре, даже чуточку все приукрасил. Брак по любви. Родители, как водится, были против, и прочее и прочее. Рассказал, как в прошлом году, когда сестра с мужем и детьми уехала летом на курорт, он жил в их квартире, читал их книги — «Горы и люди», «Чапаев»… одним словом, разные книги… Затем рассказ стал сбивчивым. Ну, как передать встречу с Мишлиной у входа в кино? И нельзя же рассказывать, как и почему его арестовали из-за Сильвианы… Разве может Бланшар понять всю эту историю с Сильвианой?.. И разве расскажешь, как он с Пасторелли ходил в палату депутатов?.. Наконец, он дошел до письма, вытащил его из кармана. В темноте ничего нельзя было разобрать, и Жан только пересказал содержание. Ивонна… ясно, что с ней что-то случилось… и вот, понимаешь, когда в Утен-ле-Вале бельгийский солдат… «рубака», по-здешнему… сказал нам, что везет коммуниста… вместе с немцем… тяжело мне стало… всего перевернуло… я подумал об Ивонне.
Остановились перед другой фермой. Темно, ни одного огонька. Не лают собаки. Мертвая тишина. Стали барабанить в дверь, кричали. Никто не отозвался, никто не шелохнулся в доме. Да что ж это такое?.. Бежали, что ли, все отсюда? Двинулись дальше в темноте. Ехали долго. Наконец выбрались из леса. Чутьем чуяли — не то направление, надо бы правее взять. Темнота, ни зги не видно, не лучше, чем в лесу. Должно быть, уже одиннадцатый час — столько времени кружим без толку… Кто его знает, где мы: может, очень близко от цели, может, очень далеко… В первой машине Манак и Партюрье, позабыв о всяком чинопочитании, крепко переругивались. И в обеих машинах через окошечко, прорезанное в стенке позади шофера, санитары отпускали весьма нелестные замечания по адресу начальства.
Ехали теперь по довольно скверной дороге. Впереди в небе расплывалось багровое зарево. Мелькали какие-то синеватые зигзаги. — Что это там? Гроза? — спросил Жан. Грохот был сильнее, чем от танков, во тьме что-то бухало, лаяло. Пушки! А потом взрывы — один за другим. — Да просто бомбежка, — сказал Бланшар. Ему-то это было знакомо. И надо же: как раз выехали в такое место, где, пожалуй, плохо придется… Партюрье заволновался: тут где-то должно быть шоссе, которое надо пересечь… Но, вероятно, его как раз и бомбят с самолетов. — Что же делать-то? — спросил Манак. Партюрье чуть было не ответил вопросом: «А ты как думаешь?» — но вспомнил, что он командир, и приказал: — Наддай! — Манак наддал. Бланшар погнал машину вслед за ними.
Теперь Бланшару, можно сказать, наплевать было, что они заблудились. На душе у него стало так хорошо… Недаром мне сразу понравился этот малый, когда я его в первый раз увидел в кафе… он в шашки играл. Я еще тогда подумал: славная у него рожа… Теперь Рауль уже не чувствовал себя одиноким. И странное путешествие, в котором они оба принимали участие, тем самым приобретало иной смысл… Впереди все еще гремело. А Бланшар рассказывал своему спутнику об Испании. Теперь уж нечего было опасаться, и он рассказывал об Испании. — Да, брат, кто побывал там, знает, что такое война…
Как же это случилось, что они попали именно в Жамблу, в тот самый пункт, который приказано было объехать стороной? Партюрье никак не мог себе этого объяснить. Но факт бесспорный — они очутились у северной окраины Жамблу, ни какой-то непомерно широкой дороге, и кругом в небе покачивались огни ракет, освещая дома лиловым светом. Подъехали к большому зданию, похожему не то на фабрику, не то на школу. Из него, как чортик из коробочки, неожиданно выскочил артиллерийский офицер, и разговор с ним рассеял все сомнения. Неподалеку пылал костром дощатый барак, отсветы пожара усиливали фантастическое освещение. — Жамблу, доктор, Жамблу… Я же вам говорю — Жамблу… И здесь только что побывали немецкие самолеты. Ну скажите на милость! Этакое парадное освещение в самом важном пункте данного сектора, и, разумеется, именно мне приказано занять тут позицию. Дивизион 105-миллиметровых орудий. Но что же я могу поделать? Выставить батарею? А в кого, спрашивается, стрелять? Они уже улетели! Наши идут к каналу Альберта. Мне приказано: стойте тут, ждите их танков. Хорошо. А где же наши танки? Ага, вон они. Поглядите, как шествуют! Будто на параде четырнадцатого июля… Какие известия с фронта? Да мы тут мало что знаем. Говорят, немцы в Маастрихте. Давно ли я тут? С захода солнца, и как раз попал в бомбежку. Мне сказали: вы направляетесь на позицию Жамблу. Какая же тут позиция? Ни малейшего намека на укрепления, даже никаких окопов!.. А что мне наговорили в штабе! «Линия Намюр–Вавр… Позиция Жамблу». Где же тут противотанковые рвы? Где надолбы? Где пресловутые сооружения Куэнте? Экое безобразие! Бельгийцы над нами издеваются: пожалуйте, господа… Вот вам голая равнина, и объясняйтесь на ней с немецкими танками. Хороши эти бельгийцы! Видели вы этих самых бельгийцев? Встретишься с ними, вежливо козырнут — и в сторону, в сторону… Не желают иметь с нами никакого дела… Это я о военных говорю… А население… Вы читали инструкцию? Все тут в душе боши, пятая колонна, парашютисты! Сейчас вот только мы задержали одного…
Не для того же, однако, ехали, чтобы вести разговоры с возмущенным артиллеристом. Каким образом попали в Жамблу — это уж стало вопросом чисто академическим; теперь надо было сообразить, как отсюда выбраться. — Ну, давайте посмотрим по карте. Вам куда, доктор, надо? На Вавр? — Нет, едем на Тирлемон. — В таком случае, вот после этого перекрестка берите вправо; там дорога со светящимися знаками.
Вот красота-то! Сначала пришлось подождать, пропустить колонну — это уже двигались главные силы армии. По такой дороге преспокойно можно было ехать с погашенными фарами, — дорога прямая, как стрела, осененная балдахином густых ветвей; деревья казались огромными над пунктиром светящихся дорожных знаков, убегающих в бесконечную даль. При одном взгляде на это чудо, на эту освещенную дорогу мгновенно исчезло тяжелое чувство, оставшееся после встречи с артиллеристом. Настоящее чудо! Да и все тут, казалось, говорило о тщательной подготовке, о предусмотрительно разработанном порядке движения по дорогам, планомерном осуществлении «плана Диль». Ну что ж, пусть бельгийцы и не подготовили позицию Намюр–Вавр, но зато уж наш генеральный штаб… По дороге шли броневики с потушенными фарами. Они катили к каналу Альберта. Да-с, это вам не четырнадцатый год!
По этой прекрасной дороге проехали пятнадцать километров. Влились в колонну, не раз вместе с ней останавливались. Но после беспомощного блуждания в непроглядной тьме, после угрюмых, неприветных лесов как приятно было, даже во время довольно долгих остановок, вновь обретенное ощущение порядка!.. Едешь по гладкому шоссе, освещенному звездами знаков… никакой тебе опасности заблудиться… дорога обозначена номером, внесена в приказы и на военные карты, заранее, задолго включена в маршруты, выработанные в Венсене или в Ла-Ферте-су-Жуар учеными людьми, которые все вымерили линейкой и циркулем, знают толщину стального панцыря броневиков, огневую мощь орудий, радиус действия танков! Партюрье успокаивается и бодро катит навстречу своей участи. Медленно катит навстречу своей участи.
Теперь уж не заблудимся. Вон тот самый перекресток, который я искал. Если бы мы не сбились с пути, давно бы выехали на него из Орбе, пересекли бы шоссе и двинулись вон туда, на Перуве… Эх, опять незадача! Колонна стала. А мне всегда говорили: нехорошо задерживаться на перекрестках…
