— В Испании, — говорит Бланшар, — воевали…
И он задумался. Ему представилась Испания. Как все вокруг не похоже на Испанию! Срам один! Кто спорит, эту войну никак нельзя назвать справедливой войной, а все же — чтобы такое могло происходить во французской армии!.. Не зря он покинул этот распроклятый Рабочий полк, где люди под командованием полковника Авуана строили оборонительную линию для защиты Парижа в шестидесяти километрах от столицы… Да, он перевелся при первой же возможности… Он знал, что его взял на заметку некий Дюран. Так что раньше или позже… Вот он и решил записаться водителем, когда вербовали солдат, знакомых с автомобильным делом. А Бланшару за свою жизнь немало пришлось исколесить дорог! Но он не ожидал, что все так скоро сделается. Через две недели он был уже откомандирован в запасную часть близ Сент-Омера, посажен за баранку, и вскоре их целой группой направили в санотряд. Но уж чего он никак не ожидал, так это того, что первым ему встретится здесь Праш, владелец гаража в Сен-Любене, собственной персоной… — Да, далеко нас занесло от Гербасса! А знаешь, мы отправили моего мальчишку Мондине в Сен-Любен, к родителям Полетты. — Ну, а как Полетта? — Вот уж месяц как от нее ничего нет. Где-то она сейчас? Ничего. Нет вестей — хорошие вести. — Все это Бланшаp говорил Прашу в среду. Где-то теперь Полетта? Но со вчерашнего дня этот вопрос, который так часто задавал себе Бланшар, стал звучать совсем по-иному. Потому что вчера газеты сообщили: «Лица, виновные в изготовлении, а равно в распространении или хранении коммунистических листовок, подлежат смертной казни… Концлагери Парижского района переведены в Северную Африку». И так далее, и так далее. Следует напомнить, что подписал все это министр юстиции, по фамилии Сероль, из партии социалистов. Что Полетта изготовляет, распространяет или хранит материалы, за которые отныне полагается смертная казнь, — в этом Бланшар не сомневался ни на минуту. «Я здесь в безопасности, машину вожу, а Полетта… Вчера была пятница. Сегодня — суббота…»
— А насчет Испании, — говорит он Прашу, — это неудачный пример. Там мы не могли выбирать: эти годятся, те — нет. Например, анархисты. Они ведь встречались даже среди бойцов… Но я-то поехал туда не дурака валять… Конечно, там были всякие девушки… Но не все с ними водились…
За стойкой слышится женский смех. Серб дал волю рукам. А тот высокий дурень, кажется, из-за этого расстроился!
— Ну, ладно, — отвечает Праш, — ты уж очень гордый: «всякие девушки». Что же, лучше гоняться за мужниными женами? И потом, все мы люди…
— Понятно, понятно, — прерывает его Бланшар. — Koнечно, это не самое важное. Если есть ребята, которых от такиx вещей не коробит… что ж, мы их за это гнать не будем! Но нам-то с тобой…
Праш знаком напомнил товарищу, что здесь надо следить за каждым своим словом. — Вот тот мальчик, который играет в шашки, нас слушает. — А кто это? — спросил Бланшар, понизив голос.
— Славный паренек. Мы с ним ездили вместе, и раза два-три он говорил такие вещи… ну, а все же…
— Ладно, так ты вот о чем подумай. Мы, дескать, только люди, человеки, и есть этакие девушки для всех. Так. А ты представляешь себе, что кто-нибудь сказал бы: «мужчины для всех». Смеешься? А вот меня это, вообрази, нисколько не смешит. Конечно, дело это как будто никого не касается. Но если человек чувствует… если кто-нибудь просто не желает так поступать, потому что у него есть жена, тогда вы начинаете хихикать: «У него, видите ли, есть жена! Так-так, уважаемый, крепко в тебя въелись собственнические чувства!» Вот эти смешки меня и удивляют. Слова можно повернуть и так и этак, но чувство, о котором я говорю, как раз несовместимо ни с какими собственническими повадками. Одно дело — буржуй, у которого есть, скажем, два или три автомобиля, — сегодня он одним пользуется, а завтра — другим, он, мол, в своем праве. А вот отношения мужчины и женщины, которые вместе прошли жизнь… Он — мужчина, она — женщина… вот и все… А права у них равные. Ты меня понял? И если кто-нибудь посмеивается… Помнишь, что говорится в «Манифесте»… Да не беспокойся ты! Если они знают, что такое «Манифест», значит и они такие же, как мы… А в «Манифесте» что говорится насчет буржуазии, которая кричит, что мы будто бы проповедуем общность жен? В действительности же эта самая общность существует именно в их буржуазном мире: главное развлечение этих господ — наставлять друг друга рога.
— Там не совсем так сказано, — говорит Праш.
— Верно. Но смысл именно такой…
Бланшар видит, как юный игрок в шашки зазевался и теперь вынужден сдаться. Вот кто слушал его, Бланшара, слишком даже внимательно!.. Бланшар улыбается. А Жан отводит глаза в сторону: ему стыдно, что его поймали на месте преступления…
— А у этого паренька действительно славная рожа, — сказал Бланшар, когда они уже вышли на улицу.
Свою лекцию по вопросам морали он продолжит в следующий раз.
— Тебе бы прямо в священники идти, — сказал Праш, — ты говоришь, как поп.
— Во-первых, как раз наоборот, — священники-то и придумали разные послабления для военных. Например, разрешается есть скоромное в пятницу. И в отношении измены женам. Во-вторых, ты сказал, что я говорю, как поп, и думаешь сразить меня этим. Напрасно! Некоторые из них говорят очень дельно…
* * *
Мать Ива Дюплесси окончательно потеряла голову. Рано утром она отправила Мюгетту в Париж и осталась совсем одна, — будь что будет. Ядвига ночует у Маривонны и вернется не раньше воскресенья: нужно кое-что закупить к свадьбе. Но что теперь будет с Ивом? Да, много горя принес нам этот мальчик! Каких только глупостей он не натворил! И все-таки… Я уже не вижу его глаз — его отцовских глаз… Но я их помню. Женщины — ужасные существа! А он всегда нравился женщинам, понимаешь, Мюгетта… Оттого и жилось ему слишком легко. Все зло было в этих его отцовских глазах. Послушай, ты должна как следует попросить Ядвигу. Ее жених, знаешь, знаменитый адвокат. Даже если будет военный суд… Военный суд — разве ты можешь понять! Господи, какой ужас!.. Не знаю даже, допускаются ли в военном суде гражданские защитники. А у Ватрена ведь такой красивый голос, мягкий, глубокий… Я сама его слышала… великолепный адвокат. Только он один может спасти моего мальчика! Проси Ядвигу. Лишь бы он не отказался.
Мюгетта села в поезд. Она прибыла в Париж в субботу угром. Явилась к Маривонне, но Ядвиги не застала. Ведь она уходит очень рано! Маривонна чувствовала себя неловко с этой девчуркой. Подожди, я позвоню ее жениху, они должны встретиться сегодня… Не успела Мюгетта оглянуться, как они оба уже были тут… Мюгетта потрясена. Жених совсем старый. Ядвига выходит замуж за такого старика… Словом, Мюгетта смутилась и рассказала все довольно бестолково. Где же сейчас находится брат Ядвиги? Куда они его увезли? Мюгетта вспомнила, как они говорили при ней, что Ива повезут в Мо…
Они сели в машину Ватрена и покатили в Мо. Побывали во всех полицейских участках и у военных властей. Но ничего там не узнали. Мюгетта молча их сопровождала. Вдруг она схватила Ватрена за рукав: — Смотрите, вон тот человек… — Вот этот? Да я же его знаю! — Ватрен бегом настиг прохожего: — Дюран! — Это в самом деле был Дюран. Он обернулся, заметил Мюгетту, что совсем некстати усложняло дело. Но ведь господин Ватрен — лейтенант их полка, почему бы не рассказать лейтенанту, что это дело, в сущности, не военное, а просто уголовное, но что в нем замешаны важные лица… Задержанный Ив Дюплесси переведен в Париж и передан в руки правосудия. В Париже господин Ватрен сможет все узнать…
Мюгетту отвезли обратно к бабушке. И Ядвига там осталась. Неужели на них уже обрушилась беда? Ватрен, выбирая окольные дороги, через Мо и Клэ-Сульи, не спеша покатил в Париж. В Клэ он вылез из машины и в первом попавшемся кабачке залпом опрокинул стакан виноградной водки. Подумать только! — депутатов-коммунистов я не защищал, а теперь собираюсь защищать — кого? Человека, который, видимо, на все способен.
