А от Фреда все еще ничего толком не удалось добиться. Он потерял память. Все события, предшествовавшие удару ио голове, как будто заволокло густым туманом. Дядя подумал было: какая там потеря памяти, притворяется; но даже когда они остались с глазу на глаз…
Странно вела себя Сесиль. Ни одного вопроса. Как она-то объясняет себе эту историю? Посмотреть на нее — не жена у изголовья раненого мужа, а сиделка. Но держится, бедняжка, великолепно, с достоинством. Сильный характер. Виснер, которого на этот счет не обманешь, проникся симпатией к своей молодой племяннице. Он не любил плакс. А генерал Нульман попрежнему надоедает. Вчера звонил три раза… Кажется, мог бы и сам понять, ведь знает же он, что Фред в тяжелом состоянии. Но все-таки Виснер удержался и не бросил трубку. И даже принял генерала Нульмана в среду утром, просто чтобы отделаться. Оказывается, генерал виделся со своим старым приятелем Вейганом и теперь всячески защищал командующего Восточной армией. Мы ведь должны иметь там, да и турки тоже, достаточно оружия для операций, которые могут развернуться, когда начнется наше нападение с воздуха на русскую нефть… Так-то оно так, но нельзя же разбрасываться! А что думает Вейган? Нет, не насчет Баку, а насчет Парижа. Как он оценивает атмосферу в Париже?.. Со стороны ведь виднее…
Нульману показалось, что Вейган настроен не слишком радужно, несмотря на любезный прием, который ему оказал Рейно. — И я вполне понимаю генерала. Положение создалось просто невероятное… Председатель совета министров не стал скрывать от Вейгана своего намерения как можно скорее избавиться от Гамелена. Мы переживаем настоящий кризис руководства. И гражданского, и военного. Министр национальной обороны считает председателя совета министров авантюристом. А председатель совета держится того мнения, что главнокомандующий — бездарность. Командующий сухопутными силами Северо-восточного фронта требует, чтобы его избавили от такого главнокомандующего. Командующий флотом засыпает министров и главнокомандующего рапортами, чтобы оградить себя от нападок; каждый старается свалить на другого вину за то, что подготовка финской экспедиции затянулась. Планы генерального штаба проваливаются по милости союзников, которые устроили целую драму из-за нашего отказа от операции «Ройял-Марин»…
— Имеется только один… или два пункта, по которым как будто существует общность взглядов… — заявляет генерал Нульман, оттягивая указательным пальцем воротничок; воротнички он носит тугие, как будто на нем не пиджачная пара, а военный мундир. Генерал Нульман — мужчина весьма выхоленный, и говорит он неестественно приподнятым тоном. — Да, два-три пункта… В понедельник, на первом заседании кабинета, все остались очень довольны законопроектом, который огласил господин Рейно… Не слышали? Проект, разработанный министром внутренних дел и министром юстиции, наконец-то дает правительству то самое оружие против коммунистов, которого нам так недоставало. В ожидании того времени, когда у нас будет достаточно самолетов, чтобы обеспечить минирование Рейна, и достаточно танков для снабжения ими Сараджоглу… вводится смертная казнь для всех, кто проповедует большевизм. Быть может, это заставит их призадуматься… Остается только уточнить некоторые подробности. Если бы закон Руа-Сероля появился во-время, разве мы, дорогой мой Виснер, дошли бы до такого состояния? Подумать только: ведь сейчас депутатам, сочувствующим Москве, грозит всего-навсего тюремное заключение!
— А я вам что говорил, Нульман, когда вы охали, не надо, мол, вводить социалистов в правительство! Теперь вы понимаете, для чего в министерство юстиции посадили одного из друзей Блюма…
— А все-таки, будь у нас этот закон уже в сентябре, совсем другое было бы дело: тридцать голов долой, и вот вам великолепное доказательство силы правительства! Тогда и нейтралы убедились бы, что мы готовы вести войну до конца…
Виснер вполне согласен с Нульманом, но, по его мнению, нельзя покончить с коммунизмом одними только расправами: нужно уничтожить самую почву для коммунизма — нищету, которая побуждает рабочих идти за дурными пастырями… Виснер не забыл своего происхождения… А насчет войны до конца… Да! Вы ведь сказали, что есть еще пункты?
— Дело вот в чем, — продолжает генерал. — Поскольку норвежский вариант пока провалился и вступление в Бельгию явно откладывается, раз не будет минирован Рейн, то восторжествуют сторонники кавказской операции. Вейган на это твердо рассчитывает; сегодня вечером он будет докладывать о положении на Ближнем Востоке и всех раскритикует, основательно раскритикует… Особенно достанется Полю Рейно. Вейган говорит, что Поль Рейно просто не очень умен.
После завтрака Виснер снова навестил племянника. Сегодня у нас среда… прошло, значит, всего пять дней… не надо слишком торопиться. Сесиль и не торопится. Она, должно быть, вспоминает и сравнивает: вот так же она просиживала у постели другого, а теперь сидит у постели Фреда. Она не говорит об этом даже с Жоржеттой. Фред избегает взгляда Сесиль, и у него какое-то странное выражение глаз; быть может, он силится вспомнить, что с ним произошло, или эти пустые глаза — просто симптом его болезни. Но это выражение затравленного человека. Сесиль поймала себя на мысли: жалко, что это не лицо другого, доброе лицо, все искромсанное, с ямами вместо глаз… Она старается не доискиваться правды, и все же чувствует: несомненно, произошло что-то гнусное, иначе этой тайны не объяснишь. Должно быть, старый Виснер знает. Если и не все, то очень многое…
Как раз при Виснере явился в лечебницу Доминик Мало — узнать, как чувствует себя Фред. Вошел на цыпочках посидеть одну минутку. Нет, вы только подумайте, ведь совсем еще недавно мы вместе обедали в Лувесьене! Доминик ужасно торопился: через двадцать минут ему нужно быть в палате депутатов, там будет заседать бюро парламентской группы радикалов. Вчера их посетил Бонне, еще совсем слабый… Как, разве Бонне был болен? Ну конечно. Это и помешало ему выступить свидетелем на процессе коммунистов, — теперь ведь ему можно выступать, поскольку он уже не министр… Итак, Жорж Бонне поставил вопрос о составе кабинета Рейно. Мы с Миэлле и с Шишри поддержали Бонне. Вчера же мы сообщили о своем решении Даладье. Ведь он мог оказаться против. А сегодня мы должны условиться, когда собрать всю нашу фракцию.
— Но о чем, собственно, идет речь? Вы говорите так, будто нам все уже известно…
— Речь идет о том, чтобы предоставить депутатам-радикалам свободу действий. Ведь в правительстве десять радикалов, и это связывает нам руки. Если же будет решено, что мы можем голосовать за или против правительства по своему усмотрению, то мы потребуем прений, ну, скажем, о внешней политике правительства Рейно. Тут уж обязательно будет задет сам премьер, который только что оскандалился при переговорах с Лондоном… Таким образом, через недельку Даладье, может быть, снова окажется на коне…
В тот же день, около семи часов, Ватрен зашел в суд. В гардеробной кто-то сказал, что с минуты на минуту ожидается приговор по делу депутатов-коммунистов. Однако Ватрен опоздал, приговор уже огласили, и группа защитников — бельгийский адвокат Фонтейн, адвокаты Зеваэс, Виллар, Левин, Виэнней и остальные стояли вместе с семьями осужденных в Гарлеевской галерее. Сюда-то и направился Ватрен. Все подсудимые приговорены к пяти годам, исключение сделано только для ренегатов, которые осуждены условно. Инвалидам заключение отсрочено. Да ведь вот они, инвалиды… Смотрите, их тоже уводят — какая гнусность! Суд дал им отсрочку, а военный губернатор Парижа приказал отправить их в концлагерь… Что ж тут можно поделать! Левин взял Ватрена под руку. Все эти дни, пока шел процесс, Левин не переставал ощущать сочувствие Ватрена. Таких людей в их адвокатском сословии немного… — Знаете, — сказал Левин, — какой готовится закон? Смертная казнь… — Да, Ватрен знал об этом. Он читал газеты, и теперь ему вспомнились кое-какие слова господина министра… — Послушайте, — сказал он Левину, — вы ведь знаете, я не коммунист. Но что это делается! Ради самого создателя, куда мы идем? Ведь против этого-то мы и воюем, не правда ли? Гитлер… Мы воюем против Гитлера… А что происходит здесь?.. Здесь торжествует Жорж Бонне. — Долго еще они бродили по набережным и разговаривали. Ночь. Спускалась ночь.
