В те дни Фред очень увлекался политикой. Гораздо больше, чем год назад, когда он находился под некоторым влиянием своего тестя, склонного скорее войти в сделку с правительством. Он бывал у самых различных людей, преимущественно без жены, которая терпеть не могла политики. К тому же она была наполовину еврейкой. Фактически он служил связующим звеном между военными кругами, с которыми вел дела, работая у дяди, и отколовшейся от «Аксьон франсез» группой, куда он рекомендовал Гаэтана; эта группа придумывала для себя различные названия, пока не стала именоваться «Тайный комитет революционного действия» (ТКРД)^[446].

Старик Виснер, бывший в приятельских отношениях с князем Р., близким другом графа Чиано^[447], несколько раз посылал племянника в Италию для заключения различных сделок. Организация использовала эти вполне легальные поездки для своих целей, и как-то во время пребывания в Италии Фред случайно встретил на улице в одном из ломбардских городов своего друга детства. Гаэтан не сразу подошел к нему, но потом, слово за слово, он рассказал о своей работе. Его отправили на юг, в Ниццу, где он поступил в транспортную контору некоего Дарнана^[448], парня что надо! Во время разъездов между Францией и Италией пришлось вывести в расход одного мерзавца, который слишком заботился о своих личных интересах при контрабандной поставке оружия, и вдова подняла ужасную бучу. Никто не знал в точности, что ей известно. И потому причастных к этому делу лиц постарались рассовать по разным местам. Друзья детства вместе сели в Симплонский экспресс^[449].

От Гаэтана не укрылось, что Фреду, хоть он, повидимому, и был довольно близко связан с Делонклем, не очень-то нравилось непосредственное участие его школьного товарища в подобных операциях. Когда Гаэтан рассказывал ему о своих подвигах на испанском фронте, о том, как они расправлялись в деревнях с красными, он отлично видел, что на Фреда это не производит должного впечатления. Сами болтают о насильственных мерах, но в конечном счете для них это одни разговоры. Надо самому повариться в этом котле, чтобы понять, что это такое. Совсем иначе начинаешь смотреть на человеческую жизнь. Когда он чуть не влип с тем незадачливым мужем, он в первую минуту думал, что долго будет казнить себя за убийство человека. Но затем все обошлось, и получилось даже вроде как со щенком, которого бросили в воду, — потом он уже не боится воды. Вернувшись в Париж, Гаэтан стал часто заходить на авеню Анри-Мартен и опять сблизился с Фредом. Сблизился настолько, что они даже отправились в машине Фреда, — причем за рулем сидел сам Фред, — в ту июньскую экспедицию, в Баньоль-де-л’Орн, в результате которой были убиты два итальянских социалиста. По старой привычке втравливать своего школьного товарища во всякие истории, Гаэтан и тут поддался искушению и впутал Фреда в это дело. Фред не подозревал, во что может вылиться их поездка, но не выказал своего недовольства. Что делать! Раз надо, так надо… Но на такие дела есть подходящие люди: какому-нибудь Лебозеку терять нечего, ну, а для Фреда — это не так просто, могут пойти разговоры, чего доброго приплетут еще дядю, а у него заводы, работающие на оборону…

После этой экспедиции он стал избегать Гаэтана. Особенно, когда в сентябре произошел взрыв на площади Этуаль и все прочее, когда был обнаружен склад оружия и сделали обыск у Делонкля. К счастью, Фред не был болтлив и, в противоположность Гаэтану, любившему поражать его рассказами о своих подвигах, не хвастался хотя бы той ролью, которую играл в подготовке мартовского дела в Клиши, когда предоставил в распоряжение Делонкля рабочих североафриканцев с виснеровского завода, нанятых по рекомендации «Солидарите франсез»^[450]; несколько дней спустя один из них сцепился с бастующими рабочими на Севастопольском бульваре, попал в полицию и не сумел держать язык за зубами. Услышав имя Виснер, полиция не дала делу хода, но дядя был поставлен в известность. Он заговорил в повышенном тоне: неужели в префектуре не понимают, что на заводах такой элемент необходим. Нельзя же зависеть от своих рабочих! Но это не помешало ему как следует намылить голову племяннику. Возможно, что все бы и утряслось, но в то лето национальные партии перегрызлись между собой. Дорио, Тардье, Поццо ди Борго^[451] решили покончить с де ла Роком, который был разоблачен как агент полиции. В ТКРД многие были из «Боевых крестов»; то ли кто-то из них, то ли сам де ла Рок, но так или иначе правительству донесли о заговоре. Во всяком случае, к концу ноября министерство внутренних дел официально сообщило о существовании кагуляров, как подпевающая Даладье левая печать нелепо окрестила ТКРД, и Делонкль был арестован. Снова раскопали старые дела, которые уже давно были сданы в архив. Кучу людей отправили в тюрьму, других взяли в оборот, в том числе и Лебозека, но его скоро отпустили, так как он просто состоял в списках организации и никаких определенных дел за ним не числилось. А этот болван не нашел ничего лучше, как назвать поручителем Фреда, которого ничуть не обрадовало, когда инспектор полиции учинил ему допрос, правда, в крайне вежливой форме.

Но тут, как на грех, докопались до дела братьев Роселли^[452], тех самых итальянцев из Баньоля. Кто выдал Бувье и Юге? А начав с них, добрались до Форана, Пюире, Жакюбье, Тенайля… Любо дорого смотреть, как они выдают друг друга! Филиоль^[453] и еще один «неизвестный» скрылись. В газетах появилась фамилия Гаэтана; и что всего неожиданнее, ему не только приписывали определенную роль в убийстве в Баньоль-де-л’Орн, но о нем упоминали и в связи с убийством итальянского торговца оружием. Откуда могли просочиться такие сведения? Ни один из участников первого дела не был замешан во втором. Лебозек смотал удочки. Он скрывался то тут, то там, главным образом у своих друзей франкистов. Его прятали в избирательном округе Лаваля у некоего крупного фабриканта, который, как говорили, частично финансировал деятельность Делонкля. Гаэтан думал: ну и везет же Фреду! Только я один и знаю, кто тогда сидел за рулем в серой машине! Многим надо было помочь исчезнуть, а это не так просто. Аресты следовали один за другим. Гаэтан притаился.

Два года прожил он так, словно в воду канул. Во время Мюнхена у него мелькнула надежда: война! Он мечтал о ней, так как был теперь убежден, что с Республикой, евреями и всем прочим не покончить домашними средствами. Кроме того, из разговоров с Делонклем, с лавалевцами, с военными он убедился, что Франция неспособна отразить натиск немецких войск, пресловутого вермахта, напичканного гитлеровской мистикой. В этой мистике он нашел много такого, что увлекало его в юности: война против идей Французской революции — общая цель с приверженцами Морраса; но тут ее провозглашали гораздо громогласней, опираясь на армию, и от имени многотысячной массы. Видя раскол в национальных партиях, бесконечные доносы, малодушие членов организации, попавших в руки полиции, Гаэтан пришел к заключению, что рассчитывать на французов не приходится, что, в конце концов, все их труды, склады оружия, уцелевшие организации по-настоящему принесут пользу только в тот день, когда всем этим будут распоряжаться иностранные парашютисты, которые расчистят путь войскам неприятеля. Одновременное вторжение немцев, итальянцев и испанцев, — да ведь это же совсем как в 1815 году^[454]! В конечном счете граф Прованский^[455] именно таким путем стал королем Франции. Возможно, что Гаэтан мечтал не столько о восстановлении королевской власти в лице графа Парижского, сколько о поражении проституированной Республики. А потом, хоть Франко и не восстановил на престоле Альфонса XIII, все же Франко… Кто мог бы сыграть роль французского Франко? Э, там видно будет… Франше или Петэн, но они старики; были у Сабиани^[456] и такие, что делали ставку на Дорио.

Итак, Гаэтан не разделял восторгов своих друзей, когда Мюнхен как будто бы устранил опасность войны. Прежде всего это означало, что для него еще не скоро кончится такая жизнь и он, Гаэтан, еще долго будет в тягость то одним, то другим. Многие из его ближайших приятелей были арестованы. Он все время жил под страхом, что кто-нибудь его выдаст. В начале лета он опять участвовал в каких-то довольно темных делах на заводе, куда его устроили сторожем. Там как раз бастовали; во всем обвинили коммунистов — это было очень ловко организовано специалистами-провокаторами. Главари ТКРД сидели по тюрьмам, а те, что были на свободе, тряслись за свою шкуру, боялись, как бы не тронули маршала (которого из двух?), — и люди, очутившиеся в положении Лебозека, искали прибежища у самых отчаянных элементов, среди которых были и немцы. До тех пор, пока на Лилльской улице функционировало германское посольство, они кормились при нем. Но вспыхнувшая война приносила Гаэтану одно разочарование за другим. Моррас боялся пикнуть… Ладно, он старик, никто не кинет в него камень! Но что творится вокруг, господи боже мой! Многие члены организации, которых Гаэтан считал стойкими, безропотно явились на призывной пункт и были отправлены на фронт. Они пошли воевать за англичан, и им простили их прошлое…