— Господа офицеры, сержанты и капралы!..

Начало было такое, как полагается. Полковник напомнил о тех обстоятельствах, которые заставили Францию призвать на защиту родины всех ее сынов. Всех сынов, невзирая на то, что могло их разделять. Мобилизация прошла превосходно — высокий пример единодушия…

Затем полковник заговорил о председателе совета министров, о волнующем обращении господина председателя совета министров и перешел к истории формирования полка в Куломье, вспомнил все стадии формирования, нелегкое дело переплавки в горниле военной дисциплины людей, собранных из разных концов страны… создание полка… и духа этого полка…

Готие, стоявший рядом с Лурмелем, шепнул ему на ухо: — Чего доброго, и в самом деле можно подумать… — Все переглядывались, потом смотрели на полковника. Он, несомненно, верил в то, что говорил. Голос у него окреп, на мгновение с лица сбежало выражение печали и сменилось гордостью.

— Господа офицеры, сержанты и капралы! Никто не знает, что ждет вас завтра. Но никогда не забывайте, что в истекшую осень и зиму, в деревнях, где мы стояли, в работах, которые мы вели, родилась традиция — традиция прекрасного полка, которым я имел честь командовать, и эту традицию вы все, от простого рядового до старших офицеров нашего полка, — все, слышите, все! — помогли мне создать… Мы ее создавали вместе, господа, вместе с вами… У нас не было ничего, не было никакой связи между людьми, не было общности, которую дает совместное военное обучение, не было даже военного обмундирования, а ведь вы знаете, какое чувство гордости внушает солдату военный мундир; не было у нас полковых традиций, которые в старых полках передаются из поколения в поколение, как драгоценное достояние армии… Ничего у нас не было, господа, кроме вашей доброй воли и той глубокой честности, которая заложена в сердце каждого француза-патриота, в сердцах самых незаметных людей… И пусть нашей гордостью будет, что этого оказалось поистине достаточ… достаточ… достаточ…

Пронесся чуть слышный гул, когда голос полковника оборвался на недосказанном слове «достаточ…» и по морщинистому старческому лицу покатились крупные слезы. Самых молодых разбирал смех. Только Сиври почему-то вдруг расчувствовался.

Авуан торопливо перебирал листки, отыскивая в них продолжение своей речи, и не находил нужных заметок. Он не разложил их по порядку. Тогда, не найдя поддержки в своих записях, он окинул затуманенным взглядом слушателей и с большим достоинством вытер слезы чистой стороной листочков. И дальше стал говорить без бумажек — так, как мысли подсказывали ему.

— Я служил Франции почти полвека, в разных странах… и если меня призвали создать этот полк, именно этот, а не какой-либо иной, — значит такова была моя судьба, таков мой долг. Вы, господа, видите перед собой человека, стоящего в конце своего воинского и жизненного пути… Что ж… все когда-нибудь кончается… Так что же я хотел сказать? Ах, да… И если на моем лице вы заметили следы слез — слабости человеческой, которую командир должен всегда подавлять в себе… прошу вас принять в соображение, что она проявилась только теперь, когда я кончил свое дело и говорю с вами не как ваш полковник, а как старший брат, который отдал родине свои силы, свою жизнь и имеет право, уходя… не скрывать… не скрывать… что у него в груди бьется человеческое сердце…

В рядах покашливали, не знали, как отнестись к этой речи. Очень многие ее не одобряли. Что это еще за мелодрама? Даже люди, совсем не имевшие военной жилки, находили, что командир должен всегда и везде сохранять облик командира…

— Солдат беспрекословно выполняет то, что ему приказано, — говорил Авуан, — солдат никогда не ропщет, не высказывает своих личных мыслей… И вот настает день, когда ему говорят: «Уходи». И он уходит… Вот…

Под седыми усами задрожали и обмякли губы; полковник умолк, и полуоткрытый рот его растянулся, как резиновый, в гримасе. Старик обвел глазами полукруг стоявших людей, остановил взгляд на Сиври, потом на капрале Пилоне. Полковник был в полном душевном смятении. Казалось, он искал кого-то и не находил… Может быть, Барбентана… или хотя бы Гайяра… Все ждали, что он опять заговорит, что за этим молчанием последует заключительная часть речи с пышными словами, с закругленными длинными периодами, но он только повторил еще раз: «Вот…» и вдруг закрыл свое морщинистое лицо обеими руками, и эти старческие руки, обезображенные подагрой, с крепко стиснутыми пальцами вытирали со щек слезы, и так смешно высовывался зажатый между ладонями покрасневший кончик носа, а нижняя губа беспомощно опустилась, словно не выдержав тяжести рыданий.

И тогда Авуан, нагнув голову, бросился с крыльца и побежал; люди в изумлении расступились, и все смотрели вслед полковнику, убегавшему по мощеной дорожке к решетчатым воротам… Он бежал, не останавливаясь, пока не скрылся из виду. Вот и все…

— Я как-то никогда не замечал раньше, что он такой маленький, — сказал капитан Местр и покачал головой. — Как вы думаете, кого назначат? Мюллера? Или пришлют нового командира полка? — Бозир уклончиво пожал плечами.

Капитан Бальпетре вызвал своего шофера. Он спешил в Мальмор, так как пригласил к обеду капитана саперной части. — Поедем, Лурмель? — Уже пошли слухи, что в деревню прибыл новый полковник. — Надо бы посмотреть на него, — сказал Бозир. Готие бросился на разведку. Главврач отправился вместе с ним. — Вот что самое любопытное, — сказал главврач, — Авуан мне говорил… Знаете, между полковым командиром и врачом отношения устанавливаются не по чинам… так вот, Авуан убежден, что немецкие танки дойдут до этих мест, и, следовательно, траншеи, которые он вырыл тут, имеют важное значение.

— Да, да… Он это почти всем говорил…

— И да и нет, Готие, и да и нет. Всем было смешно, когда Авуан заявлял, что при появлении танков он укроется со своим полком в траншеи и блиндажи и, пропустив танки, завяжет бой у них в тылу… все думали: «Вот чудак! Воображает, что командует боевой частью!» Но мне он объяснил свою точку зрения. Он говорил, что немецких танков нам не остановить, но что такие вот солдаты, как наши… именно вот такой людской состав, как в нашем полку, ну, скажем, несколько беспокойный контингент… именно эти люди и могут образовать в тылу врага группы для диверсионных и подрывных действий… а, по его мнению, именно такую форму в дальнейшем и примет война… Странное мнение, правда? И даже больше скажу вам. Знаете, почему он питал слабость к Барбентану? Старик мне объяснил: в Барбентане он видел новый тип офицера, командира, который способен руководить такими боевыми действиями. И он даже сказал мне, — только не обижайтесь, пожалуйста, — он сказал: ведь не Готие же возьмется за это дело!..

— А он откуда знает? Старый дурак! — буркнул Готие.

Информация об издании

Редакторы Я. М. ТОПЕР и Е. И. БАБУН.

Технический редактор Б. И. Корнилов.

Художник М. В. Серегин.

Корректор О. В. Малых

Сдано в производство 11/XII 1952 г. Подписано к печати 7/III 1953 г. А02061. Бумага 84×108¹/₃₂=13,1 бум. л. — 42,9 печ. л. Уч.-издат. л. 47,8. Изд. № 12 690.

Цена №5 24 р. 90к. №7 25 р. 90 к. Зак. № 4053.

─────

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома, Главиздата Министерства Культуры СССР. Москва, Валовая, 28.

-

ТОМ ВТОРОЙ