— Лопаты! Это еще поправимо. А вот кто у нас командует полком? Авуан! Вы представляете себе Авуана под огнем?

— Под огнем? Что вы торопитесь? Какой скорый! — ухмыльнулся Готие. — А насчет Авуана не беспокойтесь. Наплуза убрали, и кто знает, долго ли еще продержится Авуан.

— Вы, разумеется, воссылаете моления, чтобы командование дали Мюллеру, — ворчливо сказал Местр… — Нет уж, я все-таки предпочитаю Авуана… А это много значит…

— Как без лошадей скучно! — сказал Лурмель. — Это для меня хуже всего. Я, знаете ли, кавалерист…

— Бросьте вы, лейтенант, — возразил Местр. — Разве в кавалерии вы бы жили с такими удобствами, как мы здесь? Вы видели бивуаки моторизованных драгун, когда проезжали через… ну, как это место называется? Забыл…

— Моторизованные драгуны! Этим все сказано, — дерзнул сострить Сиври, которого за обедом еще ни разу не одернули.

— Ну, драгуны… — презрительно фыркнул Лурмель. — Я никогда в драгунах не служил. Я был в гусарском…

— Итак, вы, значит, с коня упали и в землекопы попали. Да еще в такой полк как наш!

Но тут Местр вступился за свой полк. Зачем преувеличивать? Не все же одинаковы. И он привел какую-то свою любимую поговорку — вроде того, что не надо смешивать тряпки с салфетками. Все знали, что Готие и Местр терпеть не могут друг друга и пререкаются по любому поводу. Бозир хитро подмигнул и решил подзудить Местра, сидевшего против него.

— Да уж знаем, знаем. Вы питаете тайную склонность к коммунистам, — по примеру Авуана, который покровительствует одному субъекту из первой роты.

— Коммунисты, коммунисты… Ну, это уж вы через край хватили, Бозир. Во-первых, не все рабочие — коммунисты. Далеко не все. А затем надо же быть немного социальным…

— Это его главный аргумент, — заметил Готие. — «Социальная партия». Что это значит — «социальная»?

— Во всяком случае, тут больше смысла, чем в слове «социалистическая».

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Бозир. — Надеюсь, среди нас нет социалистов. Перестаньте. Нехватает еще, чтоб вы воспроизвели драку между Дорио и де ла Роком.

— Де ла Рок? Фюить! — присвистнул Готие. — Давно рассчитались с вашим де ла Роком. Спасибо Тардье!

Местр стукнул кулаком по столу.

— Я вам сто раз говорил, Готие, — не смейте говорить о полковнике де ла Роке…

— Давайте лучше поговорим о полковнике Авуане, — шутливо заметил доктор. Но Местр разошелся: — Ваш Дорио был полковником китайской Красной армии… А потом с Абд-эль-Керимом заигрывал…

— Ну, что это такое! — сказал Пейроне. — Ссора между единомышленниками! Кому от этого польза?

— Господа, прошу без политики за столом! — сказал Бозир, хотя был очень доволен, что Местр весь побагровел — того и гляди, хватит удар. Как легко удалось стравить его с Готие.

Лурмель тем временем рассказывал офицерам, сидевшим напротив него, о том, как он на прошлой неделе был на обеде с участием Бонне, редакторов газеты «Пти паризьен», Лаваля и еще нескольких влиятельных лиц, представителей крупной промышленности. Собрались за обедом для того, чтобы обсудить вопрос, нельзя ли урезать расходы на войну. Если бы англичане отозвали свой экспедиционный корпус… тогда позиционная война могла бы продолжаться за Ламаншем… А нам можно бы преспокойно выйти из игры; мы уже свою задачу выполнили — справились с большевистской опасностью. Пора уже Франции взяться опять за дела… Конфликт с Германией, в сущности, — просто недоразумение: нам нельзя было иначе поступить из-за договора с Польшей; но поскольку Польши уже не существует… — А с Финляндией как же? — спросил де Сиври. — Финляндии мы помогаем. Уже послали двадцать миллионов патронов и сколько-то — не знаю в точности, сколько — автоматов, гранат, самолетов… Наилучшее средство спасти Финляндию — это принять Германию в наш лагерь. Заметьте, что Финляндия держится крепко… Шведы предложили ей свое посредничество, но это вызвало взрыв негодования всего финского народа: «Мы не побеждены!»

— А русские как? — спросил Сиври со своего места в конце стола.

— Вот именно, русские… — громче заговорил Лурмель. — Весьма возможно, что у канцлера Гитлера есть намерение отодвинуть восточную границу Польши значительно дальше. Это было бы очень любезно с его стороны, очень красивый жест — вернуть нашим польским друзьям ту потерю, которую мы не смогли предотвратить… А так как русские к тому времени уже обломают себе зубы о маленькую Финляндию…

— Так что ж, значит, весной будем воевать с русскими? — спросил доктор Марьежуль…

— Немцы и одни справятся, — ответил Лурмель. — Подождите, как только финские дела немного выправятся, Гитлер может изменить свою политику…

А Пейроне воскликнул: — Вот бы хорошо! Только, чтоб нам оставаться на положении зрителей. Но так или иначе, к весне понадобится много обмундирования.

Готие съязвил: — Интересно бы, однако, узнать, какого…

Денщик Дебов принес десерт.

— Шоколадный крем! Боже мой! Доктор, как вы нас балуете! Жаркое из дикой козы и шоколадный крем!

— Провожаем Ватрена, господин капитан.

Вслед за блюдом с шоколадным кремом в столовой появился писарь из ротной канцелярии. Он отдал честь и вручил капитану Бозиру какую-то бумагу. Бозир прочел ее и, окинув беспокойным взглядом стол, сказал: — Ах, дьявол!.. Спасибо, мне не хочется крема… Доктор, что у нас есть по части спиртного? К кофе дадите все тот же коньяк? Невысокая марка… Дело в том, господа, что у нас сейчас будет гость… Майор Бовезе; начальник жандармерии округа Сены и Марны оказал нам честь… Он уже находится в стенах этого дома… Доктор, прикажите сварить кофе покрепче. Хорошо?

— У нас есть бенедиктин, и потом, кажется, осталась еще бутылка курвуазье^[357], господин капитан, — доложил доктор.

Местр присвистнул: — Командующий жандармским корпусом округа Сены и Марны. Ого! Скажите, пожалуйста… Я слышал, что…

— Да, — оборвал его Готие. — На нем лежит чертовская ответственность…

Ватрен сидел молча и думал. Он думал о Гайяре, о сыне Бордава, о депутатах-коммунистах, которых держат в одиночках. О том, что ждет лейтенанта Барбентана, когда слетит полковник Авуан, — это ясно, как шоколад. Он думал также о том обеде, о котором рассказывал Лурмель. Этого «гусара» он знал и раньше, знал его прошлое, его связи. Человек он довольно хорошо информированный. Фамилии Лаваля и Бонне не были для Ватрена именами, случайно брошенными в разговоре, — за ними он видел живых людей, с которыми ему приходилось разговаривать, он мог ясно представить их себе. Он знал также окружение газеты «Пти паризьен» — однажды он выступал в суде против господ Дюпюи^[358]. Идет война, а на заводах арестовывают рабочих за одно неосторожное слово, истязают на допросах юношей, почти мальчиков. А в каком-то шикарном ресторане, в «Серебряной башне» или у Ларю… — так ясно видишь эту картину! — сидит министр иностранных дел в компании частных лиц, — может быть, видных, влиятельных господ, но все-таки частных лиц, и обсуждает с ними различные вопросы… Да хорошо еще, если только обсуждают… А вот здесь, среди военных рассказывают об этом и, видимо, никого такие вещи не коробят. В сознании людей что-то стерлось, притупилось. Зато как они рьяно устраивают охоту на «красных»! Вчера Бозир в моем присутствии выражал благодарность Сикеру и Серполе за усердную слежку, установленную на станции железной дороги… Пусть мне не говорят, что тут нет никакой связи…

Майор Бовезе — особа тяжеловесная как в физическом, так и в моральном смысле. Брови и короткие усы у него еще черны как смоль; на голове в густом бобрике волос серебряными нитями мелькает седина; он раздобрел, отяжелел, но сразу виден бывший спортсмен, грузное тело сохранило какое-то таящее угрозу проворство движений. Капитан Бозир представил гостю офицеров, и теперь жандарм, усевшись за стол, спиной к окну, между Сиври и Готие, пил маленькими глоточками кофе, прихлебывал из рюмки коньяк и говорил. Говорил он много. Несомненно, человек выдающийся. Он и сам так о себе думал и такое же мнение умел внушить своим слушателям. Стоило ему появиться, и каждый почувствовал, что игра в солдатики кончена — тут дело серьезное, майор Бовезе шутить не позволит. Еще бы! На нем лежат ответственнейшие обязанности. Трудные обязанности, но майору Бовезе они по плечу, — достаточно посмотреть на него. Говорил он снисходительным тоном, как будто приноравливаясь к пониманию недалеких людей, и как лицо, облеченное полномочиями. Кто его знает, куда он гнет!.. Начал он с чисто отеческих наставлений.