— Сообразно с этим я распорядился своими делами. Жена и дочь переехали в провинцию, сняли дом; когда я уезжал, они там устраивались, делали покупки, вошли в большие расходы, — не могут же порядочные люди жить кое-как, перебиваться со дня на день… А теперь извольте-ка!
— Пенсия-то у вас остается, господин майор, — заметил Ватрен.
— Ну вот еще! Какое же сравнение — пенсия или жалованье майора действительной службы в военное время плюс всякие надбавки. Нет, Ватрен, вы меня удивляете, просто удивляете! Вы ведь юрист, могли бы, кажется, понять. Ну вот, например, коммерсант заключил контракт на поставку каких-нибудь товаров; так пусть даже цены на рынке повысятся, все равно он обязан соблюдать условия контракта. Или биржевик купил акции с уплатой в конце месяца. Что ж, по-вашему, придет срок платежа, а он скажет: я передумал?
— Армия — не биржа, господин майор.
— Нет, конечно. Но и на бирже и в армии слово есть слово.
Однако и Ватрен не очень-то доволен. Бог мой, он, разумеется, не так уж жаждал контузии и ранений, но ведь он пошел добровольцем, ему казалось невозможным сидеть спокойно в судебной палате, когда страна ведет войну, и вот нате вам… А еще эти дурачки из «Энтрансижана» протрубили в газете о том, что он пошел на войну добровольцем. Кто их просил? В хорошенькое положение они его поставили. Вот так герой: прогулялся в Мюльсьен и вернулся!.. Ватрен чувствовал, что становится смешным. Он сказал об этом Готие.
— И что за странность такая, дорогой мой? Если все мы, как вы говорили, значимся в списке «Б»… так почему же нас решили демобилизовать?..
Они разговаривали в бистро, на площади. Из окон видна была чугунная колонка фонтана с заснеженным бассейном и стоявший около нее понурый осел, запряженный в тележку. Хотя был час аперитива, в бистро почти никого не оказалось, только в углу сидел Дюран, который лишь слегка приподнялся, когда вошли офицеры.
— Не говорите так громко, — вздохнул Готие, по привычке приглаживая пальцем слева направо зачес на лысине, и вздернул плечо, указывая на шпика. — Ведь я вам сказал только то, что сам слышал. Но вообще это довольно понятно. Во-первых, циркуляры издаются для массового применения, а те, кто состоит в списке «Б», — это все-таки исключение.
— Ах так! Все-таки!
— В армии оказалось много лишнего народу: военных действий нет, значит и убыли нет. Война идет не так, как воображали в генеральном штабе. Так зачем же нести огромные расходы? Вы представляете себе, сколько получает такой вот старичок, как Наплуз? Немудрено, что он цепляется за свою должность… А что касается списка «Б»… — Готие покосился на Дюрана, — тут можно предположить, что самое понятие о подозрительных, которых нельзя выпускать из армии, изменилось сообразно обстоятельствам. Люди были опасны, по мнению генерального штаба, в тридцать шестом, тридцать седьмом, тридцать восьмом году — их занесли в список. А нынче только одна настоящая опасность — большевизм… Так что теперь и не страшно возвратить их в ряды гражданского населения…
А как же Готие попал в список «Б»? Сам он этому как будто не очень удивлялся. Спрашивать у него было неудобно. Он давал понять, что тут замешаны англичане, но что это значило? Разумеется, совершенно ясно, что Лондон оказывает политическое давление в отношении выбора министров, особенно теперь, когда вместе ведут войну, но не станут же англичане копаться в послужных списках французских лейтенантов! А интересно, сколько лет полковнику? Все молили небо, чтобы новые распоряжения коснулись и Авуана. Пусть бы его уволили в чистую. Из армии уже демобилизовали немало народу — квалифицированных рабочих по требованию оборонных заводов и тех, кто сумел словчиться. В штабе дивизии, в городе Мо, майору Мюллеру сказали: — Более чем вероятно, что другого полковника нам не дадут. — Вот как? Тогда кто же будет командовать полком? Все время носились слухи, что полк расформируют. Ну скажите, пожалуйста, чепуха какая! Только что сформировали — и уже собираются расформировывать. Ну и кавардак! По сведениям, которые привез из Парижа главврач, Территориальные рабочие полки — ТРП — будут уже не Территориальными, а просто РП, и их пошлют в прифронтовую полосу; пускай там попляшут, как тот ТРП, который стоял налево от нас: его погнали в Арденны, — говорят, из-за того, что в этом полку солдаты подняли бунт против офицеров… должно быть, это только первая ласточка. Ну, ладно, нас отправят, а как же «линия Авуана»? Придется бросить ее? Вот посмеются саперы! Получат от нас наследство — пускай приумножают!
Когда Марьежуль передал майору Наплузу эти сплетни, тот сказал доверительно, что, по его мнению, все идет от Мюллера. — Вы понимаете, доктор?.. Мюллер спит и видит, как бы получить полк. Авуана отчислят, меня опять на пенсию, а он будет исполняющим обязанности командира полка…
По мнению Наплуза, полковник Авуан все-таки приличнее Мюллера. Авуан хоть и выжил из ума, но все же с ним можно поддерживать знакомство. Правда, он другого круга. Но этот Мюллер! Вы еще его не знаете, дорогой мой. Из самых подонков! Вы и представить себе не можете, что вытворяют подобные мерзавцы в Индокитае… Как они там наживаются на колебаниях в курсе пиастра! И после этого мы еще удивляемся, что в колониях нас не любят!
Ну, а что ж война? Англичане заявили, что будут снабжать Финляндию военными материалами. Значит, это еще протянется. Вы же понимаете, при таких условиях ни у кого нет охоты возвращаться домой и сидеть у камелька. Ни у кого? Разумеется, я имею в виду нас, офицеров, — людей, для которых носить мундир было и остается делом чести.
А есть ведь и другого сорта люди: во все штабы потоком хлынули прошения от лиц, желающих по тем или иным «уважительным причинам» опять стать штатскими. Уж эти-то не горят патриотизмом. Такие люди не отдадут жизнь за честь своего знамени.
И тут еще одна сенсация, поразившая весь Мюльсьен, — приезд какой-то важной особы. Об этом заговорили даже в Мальморе, и капитан Бальпетре, которого никогда не видели в резиденции полковника, вдруг заявился туда, якобы для того, чтобы выразить свое почтение Авуану. Все видели, как приезжий гость шествовал по улицам деревни в сопровождении Авуана и главврача. Чрезвычайно живописная фигура, прямо мушкетер какой-то: широкий черный плащ, опереточный мундир, высокие сапоги с отворотами и кепи с четырьмя галунами. Какого он рода оружия? У него была черная остроконечная бородка, а закрученные усы росли прямо из ноздрей. За ним всегда шагал сержант-ординарец, белокурый херувимчик, и об этом уже пошли толки… Гость столовался у самого Авуана, вместе с ним осматривал расположение полка. Говорили, что он профессор по кулинарной части и приехал учить кашеваров готовить вкусные кушанья, чтоб внести разнообразие в обычный солдатский рацион. Забавное новшество, родившееся в этой «странной войне», как ее называют в газетах. Разумеется, когда солдаты изнывают от безделья, вопрос о кормежке приобретает важное значение. Неплохо придумано — развлекать их поварскими затеями… Подозревали, что этот герой из романов Дюма-отца красится — на бархатный воротник его плаща сыпалась пудра цвета охры, по физиономии видно было, что он не первой молодости: волосы, усы и борода, конечно, крашеные, все лицо в морщинах и коричневых пятнах, под глазами мешки. Все повторяли его остроты; говорил он очень громко, шутки отпускал самые сальные, смущал лейтенантов и капитанов слишком уж развязными разговорами. Но почему-то Авуан, которого все это больше всех должно было коробить, ходил перед ним на задних лапках. Он созвал всех до одного офицеров, чтоб они посмотрели, как необыкновенный гость готовит на кухне второй роты майонез — бочку майонеза, сразу для целого взвода, — и такой аппетитный, что у всех солдат обязательно взыграет сердце. И, знаете, никогда не бывает, чтобы он испортил свой майонез. У него особый трюк — хоп! Видите, как взбивается, так и полез вверх. Просто потрясающе…
Марьежуль — который узнал это от главврача — сообщил по секрету Ватрену, что соседний Рабочий полк погнали в Арденны как раз после того, как там побывал этот гость. Ну вот, Авуана и пробирает дрожь. Разумеется, кто поверит, что это какой-то повар? Просто-напросто агент Второго отделения, и его посылают следить. Поживет пять-шесть дней в одном полку, потом в другом, высмотрит, где что делается… Авуан здорово перепугался. Чего он боится? Должно быть, трясется, как бы не отняли полк. И вот уж верх наглости: кухмистер ничего не платит за обеды в офицерской столовой, устраивается так, чтобы его приглашали, и угощается за счет хозяев. И его ординарец тоже. Разумеется, он находит, что стол у полковника Авуана отвратительный, и сам готовит всякие пикантные блюда. Хуже всего, что он обожает чеснок, а полковник терпеть не может чеснока. Но ничего не поделаешь: гость велит во все совать чеснок, точно назло Авуану. Он говорит: зубчик чеснока натощак — вот секрет здоровья. Великолепное средство. «Встряска для эпителия», — как он выражается. Когда человек, так сказать, смажет чесноком пищевод, любая инфекция, любые микробы сразу зададут стрекача. Очевидно, не любят этого запаха… Должно быть, Авуан тоже принадлежал к категории микробов…
