Он издал какой-то звук, похожий на смех, и произнес: — Я тебя не вижу, но я тебя слышу, Нини…

Сесиль не выдержала и попятилась к двери в общую палату. Брат и сестра разговаривали вполголоса. Эжени старалась овладеть собой и говорить естественным тоном, а Жозеф шептал: — Понимаешь, я не хотел, чтобы приезжала Мими… чтобы она сразу увидела меня, такого…

Что отвечала Эжени? Неловкие, бессмысленные слова звучали невнятно: ее душили слезы. Сесиль слышала, как Жозеф сказал: — Понимаешь, я не знаю, на кого я похож… Рук-то у меня нет, чтобы посмотреть…

Сесиль не в силах была слушать дальше. В коридоре к ней подошел молодой врач. Он помогал кромсать сорок седьмого.

— Чистая работа!.. Но что ни делай, а когда повязки снимут, на брата вашей подруги будет не очень-то приятно смотреть… — Молодому врачу посетительница явно пришлась по вкусу. Это был плюгавый шатен, желтоватого оттенка, с намеком на усики; кепи с красным бархатным околышем было лихо надето набекрень. В этой окаянной дыре такая дама — находка. И он решил позабавить ее анекдотом:

— Знаете, брат вашей подруги… Он, повидимому, ярый атеист. На днях он устроил целый скандал. Монахиня надела ему на шею цепочку с образками… С ее стороны это было даже трогательно… она-то ведь верит, правда? А он поднял крик. Никто не решался снять их. Наконец санитар сжалился над ним. Так что вы думаете? Когда он снимал образки, сорок седьмой плакал навзрыд и говорил: руки мои, руки… Что ему есть нечем, к этому он уже привык… а вот тут из-за образков разнервничался. Санитар сам мне рассказывал… А так вообще он спокойный.

Возвращаться в этот вечер было поздно. Кроме всего прочего, ночью можно нарваться на неприятность. Приезжим дамам отвели комнату с двумя кроватями в том крыле, где помещались престарелые. Там тоже пол был выложен черными и белыми плитками. Никогда еще время не тянулось для Сесиль так медленно. Молодой врач раздражал ее: он напоминал хорька. Кстати, и расцветка у него была соответствующая. Он становился не в меру предприимчивым. Чтобы отделаться от него, она одна спустилась во двор и стала бродить по галереям, потому что дождь лил без устали, как будто подрядился промочить всю землю и всех людей. Дул холодный ветер. Сесиль ходила взад и вперед. Она думала о Жане. С тех пор, как она увидела это существо, ослепшее, окровавленное, без рук, она думала о Жане. Что бы ни случилось страшного на свете, она думала о Жане. Она дрожала за Жана. А Жан, конечно, больше не думает о ней. Он ведь совсем мальчик. Ей надо перестать думать о Жане.

Она думала о Жане.

* * *

Эжени говорила весь этот вечер без умолку. Ее словно подменили. Она говорила без умолку. Она говорила о чем угодно. О том, что ей сказал Жозеф. О том, чего он не сказал, и ей очень удивительно, почему он этого не сказал. А Мими, что теперь скажет Мими? Пойдет ли она теперь за него? Можно ли требовать, чтобы она пошла за него? Вот если бы у нее был от него ребенок — тогда другое дело! Но нет: ребенка у нее не было. А если Мими не пойдет за него, страшно подумать, какой это будет для него удар, и кому же тогда ухаживать за ним? Она-то ведь не может, раз она работает. Как же быть, если Мими не пойдет за него… а может, все-таки пойдет… Мими — девушка хорошая, хоть и жила с ним невенчанная… Жозеф был у нее первый. Это я наверняка знаю. Мне Жозеф говорил. И потом Мими… вы не поверите, она еще совсем девочка…

Далеко за полночь слушала Сесиль эти бесхитростные жалобы. Потом промежутки между словами стали длиннее, и наконец голос Эжени совсем затих… А Сесиль не спала. Она думала о Жане. Долго не спала. Думала о Жане. Что ему сказала Ивонна Гайяр? Может быть, ничего… Она думала о Жане. Мало-помалу Жан перекочевал из мыслей в сны. Она лежала па кровати одетая. В соседней палате кашляли и охали старухи… оттуда просачивался синеватый свет… замелькали сны… уже светало. Ее сны баюкал дождь, жалоба дождя, ласка дождя…

Утром дождь все еще шел.

— Вы так и не уснули, мадам? — спросила Эжени. — Как же так можно? Постель совсем неплохая…

Сесиль смотрела, как одевается ее горничная. Она так и подумала: «моя горничная». Странно это вышло! В армии мужчины ее круга живут бок о бок с простонародьем. Это совсем другое дело. Но молодой женщине… очутиться в одной комнате со своей горничной!..

Им принесли кофе из казармы. В дверях показался чепец монахини. Из соседней комнаты слышалось бормотанье старух, хором читавших молитвы. Монахиня сообщила, ставя чашки на ночные столики: — Говорят, нас скоро эвакуируют… ничего, в Дордони есть еще одна обитель нашего ордена.

Как нелеп мир! Что бы ни случилось, какое возможно будущее для них двоих? Для Сесиль и для Жана? Надо постараться представить себе жизнь с Жаном. Его сестра права. Я сумасшедшая. Жизнь с Жаном… Есть слова такие же бессмысленные, как дождь. И как дождь назойливые. Жизнь с Жаном…

Эжени пошла попрощаться с братом. Дождевые струи — точно лезвие бритвы. На стеклах — длинные полосы, это похоже на посекшийся серый шелк… Кофе отвратительный. Горький. Но горячий. Все мужчины пьют каждое утро такой кофе. Мужчины. А Жан — мужчина? Для Фреда ответ готов: Фред — чудовище. В коридорах уборщицы усердно мыли белые и черные плитки…

Не доезжая Шато-Тьерри, машину вдруг как занесет: лопнула шина. Сесиль будто очнулась от сна… Образ Жана рассеялся в этом унылом ландшафте, посреди грязной дороги. Эжени пришла в смятение. Мадам будет чинить? Господи, неужто мадам умеет! Одного Эжени не говорила: как дико ей смотреть, что мадам напяливает на себя какой-то балахон и на дожде подводит домкрат под ось… Выходит, как будто мадам обслуживает ее, Эжени… мир перевернулся вверх дном… Оказывается, сменить колесо — дело недолгое. Ну и ловко же орудует мадам!.. Когда они, наконец, поехали дальше, у Эжени были насквозь мокрые ноги, и она непрерывно твердила про себя, что мир перевернулся вверх дном. Она была так потрясена, что сказала вслух: — Да, безрукой вас, мадам, никак не назовешь! — услышала свои слова и заплакала.

Сесиль перевела скорость.

Жан, Жан, Жан… непрерывно журчал дождь.

Навстречу попадались артиллерийские обозы, тянувшиеся на восток. Солдаты, набившиеся в грузовики, высовывались из-под брезента при виде двух женщин в машине виснер, размахивали касками или делали непристойные жесты, выкрикивая приглашения, которые терялись в шуме. Несколько раз приходилось вести машину по самой обочине и останавливаться, чтобы пропустить грузовики. Тогда можно было разглядеть, как парни, с покрасневшими от холода носами, на потеху товарищам перегибались через борт, чтобы поманить девчоночек, и как их поливало дождем. Мужчины… мужчины… когда-нибудь и Жан поедет на такой же машине… и будет вместе с другими заигрывать с встречными женщинами. Все это раздражало Сесиль, и она решила сделать крюк, чтобы проехать менее людной дорогой. Она посмотрела на карту в путеводителе: свернуть сюда, потом сюда — правильно. Это немножко удлинит путь, но не все ли равно?

Должно быть, Сесиль ошиблась, потому что они проехали лишних двадцать километров, а указанного на карте шоссе все не было… Не беда. Раз направление верное, дорогу на Париж рано или поздно найдем. «Дворники» ветрового стекла заедало, потом они снова догоняли друг друга… Жан… Жан… Кажется, что сама погода плачет… Жан… Жан…

Дорога шла теперь узкой долиной, под оголенными деревьями вилась какая-то речонка. Жан, Жан, Жан, Жан… твердил дождь. И тут, в нескольких сотнях метров от какого-то поселка, на крутом повороте, слева неожиданно выскочила машина и врезалась в бок виснера.

Сесиль и Эжени вместе с машиной отбросило к насыпи. Они не пострадали, если не считать нескольких синяков и порванных чулок. Из другой машины выскочили два офицера и помогли им выбраться. У виснера был помят кузов. Офицеры осведомились, не поранило ли дам. Один был высокий блондин, немолодой, с глубокими складками по обеим сторонам рта. Второй — совсем молоденький.