Визита учителя София ждала с замиранием сердца – с первого дня знакомства у молодых людей завязались трогательные отношения, из предупредительно-робких постепенно выросшие в глубокое, но тщательно оберегаемое от посторонних чувство. Давид Тер-Минасян был единственным ребенком в семье священника деревенского прихода. Рано осиротевший – отец умер от чахотки, когда Давиду едва исполнилось пять, – он вырос под неустанной опекой глубоко травмированной потерей близкого человека матери, женщины замкнутой и пугливой, но бесконечно преданной своим родным. Поклявшись над гробом мужа нести по нему траур до конца жизни, она посвятила себя сыну и сделала все возможное, чтобы обеспечить ему хорошее образование. Давид не вспомнил бы хоть одного дня, когда мать, известная в округе ткачиха ковров, сидела бы без дела: если она не ткала, то мыла шерсть, выбивала ее деревянным прутом, вычесывала кардой и пряла – скрип колеса прялки въелся в его память наряду с другими привычными бытовыми звуками – и совершенно не раздражал. Работая не разгибая спины, мать ткала на домашнем станке традиционные армянские ковры и карпеты[7], красила пряжу, вязала циновки из тростника и корзины из ивовых прутьев и даже пекла на заказ хлеб, если какая-нибудь из соседок приболевала.
Сэкономленные по грошу деньги ушли на обучение сына в Нерсесянской семинарии. Учеба для детей из малоимущих семей была бесплатной, а вот содержание полностью ложилось на плечи родни, и матери приходилось экономить даже на самом необходимом, чтобы выкроить деньги на нужды сына. В семинарии Давид познакомился со старшим братом Софии, Геворгом. За годы учебы юноши стали друзьями не разлей вода. Прекрасно воспитанный, вежливый и предупредительный молодой человек произвел на родителей Геворга благоприятное впечатление, и его приняли как родного. Больше всех радовался Анастас, который приобрел в лице Давида отличного партнера по игре в шахматы – его собственный старший сын предпочитал нарды, чем донельзя расстраивал отца, большого любителя головоломок и обладателя серьезной коллекции тематических книг, украшением которой было руководство по шахматной игре за авторством Жана Дюфрена. Объединив под одной обложкой партии, сыгранные на турнирах в Нюрнберге, Будапеште и Берлине, Дюфрен подробно их разбирал, объясняя каждую комбинацию. И если Давид гостил у друга, они с Анастасом разыгрывали какую-нибудь партию из дюфреновского руководства, стараясь разнообразить ее новыми интересными решениями.
Поэтому, когда в семье встал вопрос о преподавателе для Софии, никакие другие кандидатуры не рассматривались – выбор сразу пал на Давида. Ко всему прочему это дало бы ему возможность подзаработать – его работа в местной почтово-телеграфной конторе приносила совершенно незначительный доход, и, если бы не ковры, которые ткала мать, семье пришлось бы очень туго.
Романтические отношения между Софией и Давидом возникли не сразу – сначала это была почти родственная привязанность, возникающая между людьми с одинаковым уровнем сострадания и отношением к миру. Но спустя время по тому, как стала заливаться румянцем и отводить глаза София, сталкиваясь взглядом с объясняющим грамматические правила армянского языка Давидом, и по тому, как предательски обрывался его голос, когда юноша склонялся над ее опрятной, без досадных чернильных пятен, тетрадью, чтобы похвалить за старание, становилось ясно, что безобидная привязанность давно переросла в совсем иное чувство. И хотя молодые люди продолжали играть роли прилежной ученицы и вежливого преподавателя, но искрящееся счастье, незримое, однако абсолютно осязаемое, витало между ними и наполняло души обоих безграничной радостью. Для Софии Давид сочетал в себе все те качества, которыми одаривает природа настоящих мужчин. Он был умен, галантен, красив и несомненно храбр, он был ровно таким, каким был ее старший брат, которого она любила беззаветно. В вечерних молитвах она непременно благодарила Бога за то, что он свел Геворга с Давидом в семинарии и подружил их. И что одарил Давида шахматным талантом, чем подкупил сердце ее отца. Несомненно, Давид ниспослан ей судьбой, думала она, притворяясь, что внимательно слушает объяснение разницы между совершенным прошедшим временем и плюсквамперфектом. На уроке математики она с неохотой раскрывала потрепанный томик арифметического сборника Малинина и скрепя сердце бралась за ненавистную задачу. И надолго замирала, глядя невидящими глазами в набившие оскомину цифры.
«Купецъ получилъ партiю сахару по 6 руб. пудъ; затѣмъ ему была доставлена другая партiя по 8 руб. пудъ; весь сахаръ онъ продалъ за 1769 руб., при чемъ, получая барыша по 1 руб. за пудъ, имѣлъ на всемъ товарѣ 225 руб. прибыли. Сколько сахару было въ каждой партiи?» – не дождавшись от Софии решения, принимался зачитывать вслух задачу Давид.
«Да какая, к черту, разница, сколько сахару было в каждой партии», – думала она и еле сдерживала улыбку, представляя, каким бы стало лицо ее учителя, если бы она посмела чертыхнуться вслух.
* * *
Через несколько дней вернулся довольный поездкой Анастас. Следом приехали из Тифлиса сыновья, и дома сразу стало тесно и радостно от сутолоки и звонких голосов. Никому о случившемся ни София, ни тетушка рассказывать не стали. Обе ощущали свою вину за разыгравшуюся в тот день безобразную сцену, но по-разному себя вели. Упрямая София, спрятавшая Библию набожной тетушки и доведшая ее грубостью до белого каления, извиняться не стала, но обещала не прикасаться больше к ее вещам при условии, что та прекратит заставлять ее читать Священное Писание. Тетушка же, расстроенная не столько очередной выходкой племянницы, сколько ее непочтительным отношением к Богу – виданное ли это дело, обзывать его бессердечным чурбаном за то, что он забрал ее мать, – извинилась.
«Не могу понять, что со мной стряслось. В глазах потемнело, и я перестала что-либо соображать», – сокрушенно повторяла она, теребя в костлявых пальцах нательный серебряный крестик, который носила не под одеждой, а навыпуск, аккуратно заправляя за ворот застегнутого на все пуговицы шерстяного платья. Испещренное мелкими морщинками ее лицо побледнело и осунулось, под глазами пролегли темные круги – результат пролитых слез. София верила в ее переживания, но не испытывала к ней ни малейшего сочувствия, потому что не сомневалась: тетушке не стыдно за то, что она подняла на нее руку. Единственное, за что ей было обидно, – что она подвела доверие Бога. Холодная и несгибаемая, привыкшая всю жизнь держать себя в ежовых рукавицах, Азнив считала собственную истерику не чем иным, как дьявольским искушением, перед которым она не смогла устоять.
Отказавшись от обеда и попросив Гуле заварить успокаивающего настоя, она дождалась возвращения Софии лишь затем, чтобы извиниться. И, спрятав за вуалью шляпки заплаканное лицо, ушла в церковь, откуда вернулась поздно вечером, изнеможенная от молитв и долгого стояния на коленях. С Софией она больше не заговаривала вплоть до возвращения брата и лишь за ужином, назвав ее деточкой, попросила передать соль. София передала.
– Какие-то вы притихшие, – заподозрил неладное Анастас, переводя взгляд с сестры на дочь.
София впервые обрадовалась, что тетушка Азнив отказала нянечке в праве сидеть за столом. Будучи бесхитростным созданием, та одним лишь взглядом подтвердила бы подозрения Анастаса. Чтобы развеять сомнения отца, София улыбнулась и, навесив на лицо беспечное выражение, подняла на него прозрачные глаза.
– Все хорошо, папочка, мы просто устали. Расскажи лучше, как тебе Александрополь.
Шла Страстная неделя, отличающаяся от других недель поста не только строжайшим воздержанием, но и предпраздничной уборкой и хлопотами, и досадный инцидент был отодвинут на задворки памяти – до более подходящих времен. София собиралась вернуться к нему позже и, покрутив в голове так и эдак, сделать для себя какие-то несомненно важные выводы. Говорить с кем-либо о произошедшем она не могла – братья с отцом пребывали в неведении, а нянечку и Гуле она втягивать в эту историю не хотела, чтобы не давать тетушке повода потом срываться на них. Она достаточно хорошо успела ее изучить, чтобы не сомневаться: ей точно не понравятся пересуды за спиной. Гуле сама предприняла попытку затеять разговор за покраской яиц – София всегда с удовольствием помогала ей, расписывая крашенную луковой шелухой скорлупу в традиционный армянский узор, но наткнулась на глухое молчание. По выражению смуглого миловидного лица Гуле было видно, что это ее задело, но София знала, что, в отличие от злопамятной тетушки, она обиды держать не станет.
