Иллофиллион вынул шприц для укола, долго и сложно набирал лекарств из нескольких пузырьков и сделал старухе четыре укола, в обе ноги и в обе руки. Кроме того, он велел мне приподнять ее противную и страшную голову и влил в каждую ноздрю по несколько капель едко пахнувшей, бесцветной жидкости.
Сначала действия уколов и лекарств не было заметно. Но через десять минут из открытого рта вырвался глухой стон. Тогда Иллофиллион и я стали делать ей искусственное дыхание.
Мы мучились долго. Пот лил с меня струями. Несчастный князь был не в силах наблюдать ужасную гимнастику омертвевшего тела; он отвернулся, сел в кресло и горько, по-детски заплакал.
Внезапно старуха открыла глаза, вздохнула, закашлялась. Иллофиллион, продолжая держать ее руки, быстро бросил мне:
– Положи ей голову повыше и дай часть пилюли Али.
Я выполнил его приказание. Иллофиллион уложил руки княгини на теплые грелки, накрыл ее одеялом и велел принести подогретого красного вина. Через некоторое время в глазах старухи мелькнуло сознание:
Вы меня слышите? – спросил ее Иллофиллион.
Только мычание раздалось в ответ.
Влив в рот княгине немного теплого вина, Иллофиллион дал ей еще частицу пилюли и сказал ее мужу:
– Перестаньте волноваться. Вы не только довезете ее до Константинополя, но и еще немало помучаетесь с ней. Ноги ее останутся парализованными, но правая рука и речь, думаю, восстановятся. Вот вам лекарство. Она будет спать часа три. Затем очень точно, через каждые полчаса давайте ей эти три лекарства по очереди. Вечером, перед сном, я зайду к вам еще.
Мы простились с князем и вернулись к пассажирам первого класса, с нетерпением ожидавшим нас. Времени прошло немало. Одним из первых в числе ожидавших нас был мальчик-грек, нетерпеливо постукивавший пальцами о перила лестницы. Увидев Иллофиллиона, он схватил его за руку и стал сыпать горохом слова, из которых я понял только, что ему лично очень хорошо, очень помогли лекарства, но что его мать и дед чувствуют себя очень плохо.
В каюте греков мы нашли деда мальчика очень плохо себя чувствовавшим, а мать ребенка сидела возле кровати своего отца в сильном волнении.
Из первых же слов, сопровождавшихся рыданием, было понятно, что женщина очень испугалась за жизнь отца. Иллофиллион с невозмутимым спокойствием, милосердием и добротой говорил с молодой женщиной.
– Неужели вам так трудно понять, – говорил он ей, – что ваше волнение, ваш страх за жизнь отца мешают ему восстановиться? Он не болен, а сильно утомлен, он очень устал от тех героических усилий, которыми он окружал вас все время. И чем же вы платите ему сейчас? Слезами и стонами? Возьмите себя в руки; вы все трое сейчас здоровы физически. Болен ваш дух. Печалью, унынием и страхом вы мешаете друг другу выздороветь. Оставьте отца в покое. Пусть он поспит, а вы выйдите с сыном на палубу, погуляйте, подумайте сосредоточенно обо всех событиях вашей жизни за последнее время и поблагодарите жизнь за счастливую развязку событий, казавшихся вам гордиевым узлом.
Необычайное изумление выразилось на лице гречанки. Казалось, Иллофиллион читал в ее душе, как в открытой книге. Стоя как изваяние, она краснела и бледнела, взгляд ее был прикован к Иллофиллиону.
Не произнеся больше ни слова, Иллофиллион дал выпить капель старику, повернул его лицом к стенке и вышел, поманив меня за собой. На пороге я оглянулся, – гречанка еще неподвижно стояла на том же месте.
Мы обошли еще несколько кают, зашли к Жанне, где было все благополучно, и вернулись к себе.
Здесь Иллофиллион велел мне вынуть из саквояжа Флорентийца круглую кожаную коробочку с бинтами. Прихватив какую-то мазь и жидкость, мы спустились в каюту к туркам. Молодой турок лежал на кровати бледный и, казалось, очень страдал.
– Вы неблагоразумно поступаете, Ибрагим. Зачем скрывать от отца боль в ноге? Ведь вы рискуете остаться хромым. У вас, возможно, трещина кости, а может быть, и перелом. Это безумие – так бояться огорчить отца.
Осмотрев ногу молодого человека, на которой был огромный кровоподтек, Иллофиллион наложил на нее гипсовую повязку, приказав Ибрагиму не двигаться. Мне же велел позвать его отца из бильярдной, предупредив его, что сын лежит со сломанной ногой, но ему уже оказана помощь и наложена повязка.
Я с трудом нашел старого турка. Бильярдных комнат оказалось несколько, и он играл во втором классе, весело смеясь и побивая всех соперников.
Он только что выиграл партию у доктора, считавшегося чемпионом Англии, и торжеству его не было предела. Глаза его сияли, вся фигура светилась детским удовольствием. Казалось, весь мир для него сосредоточился в бильярде.
Но как только он увидел меня, все его веселье сразу же улетучилось.
– Что-нибудь случилось? – тревожно спросил он.
– Ничего особенного, – сказал я, стараясь придать себе беззаботный вид. – Иллофиллион послал меня за вами, поскольку мы сейчас не сможем побыть рядом с вашим сыном…
Мне не пришлось договорить до конца. Он бросил кий и стремглав выбежал из комнаты. Я едва успел крикнуть сопровождавшему меня верзиле: «Задержи!» Чувство тоски сжало мое сердце: я опять не сумел выполнить возложенную на меня задачу.
Отправляя меня, Иллофиллион напомнил, как безумно турок любит своего сына. А посему мне следовало его подготовить к тому известию, которое я собирался ему сообщить. Я очень хорошо все понял; но получилось, что на деле я оказался бессилен успокоить и ободрить человека.
Я помчался вниз, но, как ни спешил, настиг турка и верзилу тогда, когда матрос, услышавший мое «задержи», широко расставил ноги и руки и загородил своим громадным телом дорогу. Турок, похожий на разъяренного быка, готовился броситься на верзилу. Он был страшен. Бледное лицо, выкатившиеся глаза, трясущиеся губы и сжатые кулаки так преобразили его, что я едва не превратился в «Левушку – лови ворон». Я уже было совсем растерялся, но вдруг, точно какая-то сила толкнула меня, я проскочил мимо турка и взлетел ступенькой выше. И в ту же секунду тяжелый как молот кулак упал на мою голову, тогда как нацелен был прямо в солнечное сплетение верзилы. Удар был сильным, но его все же ослабила чья-то рука, помешавшая турку. Я пошатнулся, однако устоял на ногах с помощью верзилы.
Взглянув на боровшегося с пришедшим в бешенство турком, я узнал в своем спасителе капитана. Капитан уже готовился вызвать команду, чтобы связать турка, но в этот момент сильные руки Иллофиллиона схватили обе руки турка, и на непонятном языке он тихо, но внятно и повелительно сказал турку всего лишь два слова.
Точно сраженный молнией, турок сразу же прекратил сопротивляться и опустил голову. Он смертельно побледнел, и две огромные слезы скатились по щекам.
Повернувшись к капитану, Иллофиллион со свойственной ему обаятельной вежливостью принес глубокие извинения за поведение своего друга. Он объяснил, что этот пароксизм бешенства был вызван страхом отца за жизнь больного сына: отец, потеряв голову, вообразил, что его сын умирает, а его не допускают к нему.
– Я могу понять, что необузданный темперамент может совершенно вывести из равновесия не закаленного воспитанием человека. Но дойти до драки со студентом – это граница, за которой взрослый здоровый мужчина должен считаться преступником, – проговорил капитан. Он выглядел побледневшим, но говорил совершенно спокойным звенящим голосом.
Тут мне пришлось объяснять капитану, что турку и в голову не приходило нападать на меня. Я рассказал, как все было, и признал себя одного виноватым в неумении подготовить отца к известию о болезни сына, чем и был вызван весь этот инцидент.
– Это, мой юный друг, не инцидентом называется, а немного иначе, – ответил мне капитан, нежно проводя своей красивой рукой по моей бедной голове. – Я прошу вас, Левушка, пройдите к молодому больному и побудьте с ним, пока мы поговорим обо всем происшедшем в моем кабинете.
– Я умоляю вас, капитан, – прошептал я, задержав его руку в своих ладонях, – не придавайте значения тому, что произошло. Я ведь совершенно ясно объяснил вам, что причиной всему только я один. Помогите, пожалуйста, расхлебать всю эту кашу, – а то мы начнем привлекать внимание публики. Ведь вы выпили со мной на брудершафт, а сейчас говорите мне «вы». Неужели ваша любовь ко мне была похожа на цветок, который сразу вянет от одного грубого прикосновения?
