– Да, Хава, могут. Вот познакомься еще с одним моим другом. И пока я буду говорить о совершенно неинтересных для него вещах с турками, проведи его в библиотеку и покажи полку с книгами философов всего мира, писавших о самовоспитании. Пусть он выберет все, что только захочет. А ты сложи для него эти книги в портфель, на память о себе, – сказал, улыбаясь, хозяин, глаза которого при этих словах блеснули юмором, точь-в‑точь как у Флорентийца.

– Я с радостью проведу молодого гостя в библиотеку и покажу книги. Но что касается памяти обо мне, вряд ли ему будут приятны такие воспоминания. Европейцы редко легко переносят черную кожу, – ответила Хава, улыбаясь ослепительной белозубой улыбкой.

Я был совсем сконфужен. А сэр Уоми – как назвала Хава моего нового друга – сказал мне, смеясь:

– Вот тебе и первый урок, друг. Побеждай свой предрассудок к черной коже, помня, что кровь у всех нас одинаковая, красная.

Я вышел вслед за Хавой и в соседней комнате столкнулся с Иллофиллионом и турками, шедшими в кабинет сэра Уоми. Должно быть, у меня было необычное выражение лица; оба турка с удивлением на меня посмотрели, а Иллофиллион улыбнулся мне и ласково провел рукой по моим волосам.

Хава провела их в кабинет, закрыла дверь и пригласила меня идти за нею. Мы миновали несколько комнат, затененных ставнями от солнца, вышли снова в холл и через знакомую уже зеркальную дверь вошли в библиотеку.

Теперь я лучше рассмотрел это помещение. Какая чудесная художественная обстановка была здесь! Темные шкафы красного дерева с большими стеклянными дверцами красиво выделялись на синем ковре. На синем потолке был искусно изображен хоровод белых павлинов и играющий на дудочке юноша.

– Вот, это здесь, – услышал я голос Хавы. – Вам придется встать на эту лесенку. На верхних полках этих двух шкафов стоят книги, которые вам рекомендовал сэр Ут-Уоми.

Я поблагодарил, запомнил, что друга моего зовут Ут-Уоми, и стал читать названия книг. Я думал, что, много чего прочитав под руководством брата, я найду здесь хотя бы несколько знакомых мне названий. Но, хотя книги были на разных языках, в том числе и на русском, я ни одной из них не знал.

– Я пока оставлю вас и поднимусь к себе за портфелем, – сказала Хава. – Я постараюсь найти такой, который напомнил бы вам сегодняшний день и сэра Ут-Уоми.

Я остался один. Окна и дверь веранды были открыты настежь, и из сада лился чудесный аромат цветов. А тишина давала мне особое наслаждение после непрерывного шума моря. Меня тянуло выйти в сад, походить по мягкой земле, но я боялся опять стать рассеянным и стал прилежно перебирать книги.

Перебирая ряд книг, я случайно задел книги на соседней полке, и две из них упали на пол. Я сошел с лесенки, поднял книги и открыл толстый кожаный переплет одной из них. «Самодисциплина, ее значение в жизни личной и космической», произведение Николая Т. Издание Фирс, Лондон, – прочел я заголовок. Я протер глаза; еще раз прочел заголовок. Схватил вторую книгу в таком же переплете. «Путь человека как путь освобождения. Человек как единица Вечного Движения». Издание Фирс, Лондон. Произведение Николая Т.

Я перестал сомневаться, что книги принадлежат перу моего брата. Но что пробудило во мне это открытие! Какие разноречивые чувства наполнили меня, – описать невозможно! Вопросы: кто же мой брат? Кто был моим воспитателем? Почему я разлучен с ним? – превратили меня опять в «Левушку – лови ворон». Я даже не стал искать ничего больше, присел на лесенку и стал читать.

Не помню сейчас, много ли я прочитал, но очнулся я от громкого смеха. Вздрогнув от неожиданности, я так растерялся, что сначала даже не сообразил, где я и что со мной, и почему возле меня стоят полукругом Иллофиллион, турки, Хава и сэр Уоми.

Сэр Уоми подошел ко мне, ласково меня обнял и шепнул:

– Радуйся находке, но войди внешне в роль светского воспитанного человека.

Тут ко мне подошел Иллофиллион, взглянул на книги, потом на меня и весело рассмеялся.

– Теперь ты, Левушка, видишь, что не только ты скрывал от брата свой литературный талант, но и он скрыл от тебя свои книги. Ты все-таки нашел их. Теперь тебе надо скорее становиться писателем, чтобы твои книги тоже попали ему в руки. Тогда вы будете квиты!

– Вот как! Капитан Т. – ваш брат? – сказала Хава. – Тогда вам будет очень интересно прочесть его последнюю книгу, в ней есть даже портрет капитана Т.

С этими словами она быстро открыла шкаф у правой стены, подкатила туда лесенку и достала книгу в синем переплете, подав мне ее развернутой на той странице, где был изображен портрет брата. Он был очень похож, только лицо его было строже и серьезнее, и на нем лежал отпечаток какой-то отрешенности.

Я прочел заголовок: «Не жизнь делает человека, а человек несет в себе жизнь и творит свою судьбу». Я ничего не понял, к стыду своему, – ни в одном из заголовков книг брата. Тяжело вздохнув, я поблагодарил. Взяв все три книги, я вышел в сад, где теперь сидел сэр Уоми и все остальные гости.

Подойдя к нему, я сказал печально, что все три книги брата для меня очень дороги, но они мне кажутся таинственной китайской грамотой. Я попросил у доброго хозяина разрешения взять с собой эти книги с тем, чтобы потом выслать их ему обратно из Константинополя.

– Возьми, друг мой, и оставь их себе, – ответил он. – Я всегда смогу пополнить свою библиотеку. Тебе же пока труднее, чем мне, достать их. Что же касается содержания этих книг, то у тебя сейчас такой чудесный учитель и воспитатель в лице Иллофиллиона, что он растолкует тебе все, чего ты не поймешь. Он тебе и о нас все расскажет, – прибавил он, понижая голос так, чтобы нас не смогли слышать турки, которых Хава увела немного подальше, рассказывая что-то о цветочных клумбах.

– Не огорчайся так часто своей невежественностью и невыдержанностью, – продолжал сэр Уоми, усаживая меня на скамью между собой и Иллофиллионом. – Если ты хочешь спасти жизнь брата, – развивай героические чувства не только в одном каком-то деле. Но в каждом обычном дне живи так, как будто это твой последний день. Не оставляй запаса сил и знаний на завтра, а отдавай всю полноту мыслей и чувств сегодня, сейчас. Не старайся развить силу воли, а действуй так, чтобы быть просто добрым и чистым в каждую пробегающую минуту.

К нам подошли турки с Хавой, державшей в руках прекрасный портфель из зеленой кожи. Передавая его мне, она лукаво улыбнулась, спрашивая, не напоминает ли мне зеленый цвет чьих-либо глаз.

– А внутри, – прибавила она, – вы найдете портрет сэра Уоми.

Я был тронут вниманием девушки и сказал ей, что, очевидно, всем вокруг нее тепло, что я всегда буду помнить ее любезность и опечален тем, что я плохой кавалер и у меня нет ничего, что я мог бы оставить ей на память.

– Ну а если я найду что-нибудь, что принадлежит вам? Оставите ли мне свой автограф на память?

Я совершенно опешил. Моя вещь в этом доме? Я потер лоб, проверяя, не заснул ли уж я мертвым сном Флорентийца? Хава звонко рассмеялась и своим гортанным голосом сказала:

– Я жду ответа, кавалер Левушка.

Я окончательно смутился, и за меня ответил сэр Уоми:

– Неси свое сокровище, Хава, если оно у тебя есть. И не конфузь человека, который еще и сам не знает, что подал миру прекрасную жемчужину и украсил многим жизнь.

Я перевел глаза на сэра Уоми, думая увидеть на его лице уже знакомое мне юмористическое выражение. Но лицо его было серьезно, и смотрел он ласково. Я почувствовал привычное мне раздражение от всех этих загадок и уже готов был раскричаться, как в дверях увидел Хаву с толстой книжкой в руках. Это был журнал «Новости литературы». Развернув книжку, она поднесла мне страницу с заголовком рассказа: «Первая утрата – и свет погас». Это был тот мой рассказ, что пленил аудиторию и какого-то литератора на студенческой вечеринке в Петербурге, а теперь был напечатан. Хава перелистала страницы и показала мне подпись: «Студент Т.».

– Ну, пиши автограф, – сказал Иллофиллион, – и надо собираться на пароход.