Вслух Мария Федоровна условий не озвучивала, однако мы оба все прекрасно поняли. Сумею поразить ее к сроку — меня оставят в покое. Провалюсь — и Вдовствующая императрица сочтет, что Саламандру нужно окольцевать, а то чего это он? Таких слов она бы, разумеется, никогда не произнесла, зато действовала бы именно в этом ключе.

Поначалу обе задачи растягивали мои мысли в противоположные стороны. Когда тебя зажимают в тиски, дробить проблемы банально проще. Там же масштабный заказ для двора. Здесь — личная свобода.

Ночные бдения над эскизами быстро расставили все по местам: я сам же усложнял себе жизнь. Отдельных требований к пари Мария Федоровна не выдвигала. Более того, она не назначала сумму и не просила конкретную вещь. Следовательно, удивить ее можно было тем самым императорским заказом. А почему бы и нет? Думаю, даже нужно. Если сработает главный калибр, если от изделия придут в восторг весь Высший свет, Юсуповы, великие князья да и сам царь, отмахнуться и сказать «я не впечатлена» у нее уже не выйдет.

Считать это гениальным озарением не стоило, скорее, попытка увернуться от двух клинков одновременно. Думаю, Мария Федоровна еще и подшутит над моей «хитростью», с нее станется.

Дальше в ход пошла бумага, я изводил писчие листы с таким остервенением, что Варвара, принеся однажды свежую стопку, одарила кучу «мусора» в корзине очень подозрительным взглядом. В плетеном нутре покоились аккуратные, дорогие, вполне достойные мертвецы.

И это еще с учетом того, что идею для пари я расписал довольно точно очень давно, осталось вплести ее в заказ императора.

Вот только была проблема с масштабностью. Все казалось мелким и не стоящим такого огромного вложения. Эскизы шкатулки для семейных памятей протянули ровно два вечера. Я хмуро разглядывал расчерченные ярусы под медальоны. Слишком скучно, такую вещицу, пусть и за баснословные деньги, изготовит любой толковый ювелир.

Идея с часами продержалась чуть дольше. Руки так и чесались собрать сложный механизм с тайными створками, сменой знаков и годовым кругом. Остановился я на этапе расчета габаритов. Пойдешь по накатанной колее — угодишь прямиком в ловушку.

Вариант со складнем отпал почти сразу. Повторяться не хотелось. Да и ввязываться в споры с духовниками о рангах святых мне совершенно не улыбалось.

Задумка с родовым древом, но в более крупном масштабе меня не вдохновила. Инстинкт говорил, что Мария Федоровна не оценит, даже если все будет идеально. Уж слишком свежи воспоминания о моем проекте, который я ей сделал. «Древо» ее бы только разозлило.

Десятки других задумок вроде ковчегов, настольных памятников и оптических шкафцев даже не добрались до чистовика. Стоило чертежу начать нравиться моему внутреннему мастеру, как я тут же обрывал работу. Все не то.

Все это время под ногами крутился Прошка. Как-то вечером парнишка разбирал завалы на боковом столе. Глаза слезились от напряжения, в голове стоял гул из чужих пожеланий и собственных перечеркнутых идей. Освобождая место, Прошка случайно сдвинул два эскиза из абсолютно разных стопок. Я уже набрал в грудь воздуха, чтобы сделать замечание нерадивому ученику, но слова застряли в горле.

С виду там лежала обычная макулатура, черновик с пометками и лист с дворцовой сводкой.Я окликнул ученика, чтобы он не двигался и подошел к столу, сгребая половину листов. Нацарапав на чистой бумаге пару новых пометок, я прикрыл их ладонью.

Вот же! У меня гениальный ученик. Да, без таланта, но гениальный в своем усердии и работоспособности. Случайная рука сдвинула листы, а мозг наконец-то зацепился за нужный угол обзора.

С утра в доме незаметно сменился ритм, дверь моего кабинета отныне была всегда заперта. Варваре выдали отдельную шнурованную книгу, умная женщина, воздержалась от расспросов.

Из дворца потянулись курьеры с пакетами. Одни доставляли послания от людей императрицы, копии миниатюр, заметки о семейных торжествах, другие, действуя осторожнее, передавали материалы по личному дозволению Государя. В этих бумагах находились описания резиденций, маршруты старых дорог. Военных секретов на блюдечке никто не приносил, но информации хватало с лихвой.

В Архангельском карта страны была слеплена из имеющихся источников. Зная маршрут Наполеона, я смог выудить нужные мне карты.

Сверяя дворцовые данные с нашими отметками в Архангельском, я набрасывал записки для своих, сухая выжимка: участок проверить по весне, тяжелый ход без разведки не пускать, мост отметить сомнительным. Так проект для Романовых начал приносить пользу.

Периодически наведывалась Роксандра Скарлатовна. О, эта дама теперь явно не с дозволения Романовых действовала, кажется, там что-то личное было. Действовала она мягко, с участливым вниманием. Я держал вежливую дистанцию. Мне на самом деле было некогда.

Моей работы она, разумеется, не видела, да и никто не видел.

Я и сам заставлял себя воспринимать задумку кусками. Сегодня решаем один узел, завтра пробуем сплав. На столе оставались только нечитаемые обрывки: испорченная рамка, стальная пластина, мазок эмали. Любой мастер принял бы это за разрозненный мусор.

Удастся ли фокус? Без понятия.

А еще ведь нужно было столько всего делать, кроме этого заказа. Раньше меня тянуло в Архангельское, лично проинспектировать подводы, запасы, записи Беверлея, проверить настроение Бориса. Петербург в итоге приковал меня к месту. Подобные задачи не перепоручишь даже гению.

Пришлось выстраивать жесткую систему. Центральную стену комнаты-штаба в Архангельском заняла огромная бумажная карта. Я заставил молодняк перестать бездумно тыкать в нее пальцами и перевел споры в плоскость математики: заставил высчитывать время, фураж, смены лошадей, точки ремонта и обратный крюк. Поначалу штабные воспринимали это как забавную шараду. Ровно до того дня, когда благополучно «угробили» первого условного раненого.

Назначенный «страдальцем» мужик, живехонький и довольный отдыхом, валялся на носилках, пока по расчетам его жизнь обрывалась из-за сорокаминутной задержки. Причиной «смерти» стала бумажная волокита и логистика: два экипажа разминулись, возница перепутал приказ, а Юсупов слишком поздно осознал разницу между прямой линией на бумаге и реальной местностью.

Борис тогда даже не пытался огрызаться. Долго сверлил взглядом отметки времени, затем полностью перекроил график выезда. Родители Бориса наверняка сочли бы это божественным вмешательством, горячий княжич вдруг забыл про браваду.

Толстой не обошелся без брани, граф погнал всю команду на исходные позиции по тому же разбитому тракту. Со второй попытки в норматив уложились. Промокший до нитки и злой как черт Борис взирал на карту совершенно другими глазами. А какие интересные обороты я читал в письмах Толстого, который все это пересказывал — загляденье.

Пневматику приходилось прятать особенно тщательно. Предупреждение Элен выбило из меня наивную веру в надежность приказов о неразглашении. Работал урывками, тестировал отдачу и падение кучности по мере стравливания. Штука вышла специфическая. Обычный пехотинец привыкает к грохоту, пороховой гари и отдаче в плечо. В пневматике во главу угла вставала дисциплина, маниакальная чистота, контроль давления, ровное дыхание.

Отчеты по «Аврорам» шли сплошным потоком писем. Великая княжна оказалась прагматичной особой. Она взяла с меня разрешение, которое мне далось с трудом, на поездку с Мироном. Катишь устроила жесткий тест-драйв по собственным угодьям. Ее депеши пестрели практическими претензиями: жалобы на жесткую посадку, неудобство высадки в пышных платьях и быструю утомляемость.

В одном конверте лежала гневная реляция о хлипком мосте, в другом — красочное описание раскисшего проселка. Сестра императора ухватила самую суть: любая техническая новинка мертва без ремонтной базы и вышколенного персонала.

К марту двенадцатого года планировался выпуск первой полноценной партии в сотню машин. Переход от штучного вылизанного прототипа к серийному производству ломал привычный ремесленный уклад. Внедряемая стандартизация, взаимозаменяемые узлы и понятные схемы сборки проходили хотя и со скрипом, но уже без былого недоверия. Катишь быстро впитала эту заводскую логику.