Варваре полетел ответ: график работы прежний, старые договоренности в силе. Тему мифического дома я просто проигнорировал. Оправдываться перед сплетнями — только подливать масла в огонь.

Я отложил ответ Марии Федоровне на двое суток. Трусость или желание выдержать театральную паузу тут ни при чем. Напиши я сразу — и первый же черновик пришлось бы предать огню — думаю, «наговорил» бы гадостей. Второй вариант наверняка вышел бы чересчур подобострастным, после вспышки гнева маятник часто качается в сторону лакейских поклонов. Требовалось пройти по лезвию. Вдовствующая императрица должна увидеть, что вызов принят, однако играть по ее правилам я отказываюсь.

За это время усадьба вернулась к привычному ритму. Анисья загрузила дворню работой до седьмого пота. Кухня щедро источала ароматы печного жара и свежего хлеба. Две короткие записки от Варвары из лавки лишь подтвердили опасения, что слух пошел в массы.

На третье утро, после крепкого чая, я заперся в кабинете. За окном дворник с остервенением сгребал в кучу весенний мусор. А я сверлил взглядом чистый лист бумаги, словно примериваясь штихелем к девственной золотой пластине.

За соседним столиком Прошка приводил в порядок инструмент.

Первый черновик я забраковал. Формально придраться не к чему, но между строк отчетливо читалось мое бешенство от монарших манипуляций.

Второй вариант оказался еще хуже. Поймав себя на том, что машинально вписал в текст изящный пассаж про свой «будущий дом», я грязно выругался и жирно перечеркнул страницу. Использовать терминологию противника, значит добровольно лезть в петлю.

Я придвинул третий лист. Начал с полного титула, затем выразил глубокую признательность за возможность подтвердить делом наш недавний разговор. При этом решил не упоминать свое будущее или какие-то матримониальные планы. Я ограничил содержание темами ремесла, вкуса и сроков.

Следом шло официальное согласие на профессиональное испытание. Фразу пришлось вычищать от малейших следов обиды. Суть сводилась к следующему, к тому, что желание Ее Величества увидеть торжество мысли и мастерства над банальной стоимостью камней требует особого подхода. Купить булыжник и впихнуть его в типовую оправу можно за неделю. А вот создать подлинный шедевр можно после долгого отбора сплавов, температурных тестов и поиска идеальной формы.

Вдаваться в технологические дебри я не стал. Секреты технологии обязаны оставаться в стенах мастерской. Чем меньше деталей бродит по дворцовым коридорам, тем сложнее обесценить готовое изделие.

Срок сдачи я обозначил к Новому году. И следил за формулировками, избегая просьб об отсрочке. Тон оставался деловым, для достойного выполнения монаршего вызова требуется время. Отказ автоматически превратит высочайшее испытание в рядовой заказ на побрякушку. Уж в таких нюансах Мария Федоровна разбиралась.

В итоге, в моем ответе отсутствовали невесты, брачные узы и домашний уют. Оспаривать право императрицы лезть в мою жизнь я не стал — вступая в дискуссию, ты легитимизируешь предмет спора. Я попросту вымарал эту тему из повестки. На завуалированное приглашение накинуть удавку ответил готовностью выполнить сложный ювелирный заказ.

Перечитав готовое послание дважды, я хмыкнул.

Вывел размашистую подпись: барон Григорий Пантелеевич Саламандра.

Задержав взгляд на чернильных вензелях, я усмехнулся. Давно исчез подмастерье Поликарпова, испарился покорный исполнитель дворцовых прихотей, бесследно растворился загнанный в угол жених. На бумаге расписался независимый барон и опытный ювелир. Пафосно? Плевать. Я сам устанавливаю собственные правила игры. По крайней мере, если есть возможность.

Фигнер выделил своего человека, серого, незаметного топтуна. Я лично вручил ему запечатанный пакет.

— Передать прямо в руки.

Молчаливый курьер спрятал письмо под камзол, подальше от уличной сырости, и растворился за дверью.

Формально пари заключено. Однако на стол Марии Федоровны ляжет деловой контракт. Теперь ход за ней: императрице придется крепко подумать, как урезать сроки, не уничтожив при этом сам дух придуманного ею испытания.

После отправки депеши в Зимний я даже выдохнул. Стало легче на душе. Но при этом, ждать у моря погоды — удел тех, кому нечем занять руки и голову.

Поэтому я с головой ушел в работу.

С утра навестил ювелирную лавку. Варвара встретила меня радостно, соскучилась по своему кумпаньону. Она была все той же, деловая собранность управляющей, отбившей за последние дни десяток бестактных расспросов и пару наглых попыток влезть без очереди. Из мастерской доносился визг мелкого инструмента, в воздухе стояла взвесь каменной пыли. За стеклянной стеной матерился мастер, уронивший крошечный винт в стружку. Его подмастерье ползал на карачках, разыскивая пропажу.

Варвара придвинула мне книгу заказов. Клиентура стала богаче, осторожнее и в разы въедливее. Раз она мне их сует, значит есть много тяжелых и необычных заказов. Она рассказывала, как сегодня утром вновь отбивалась от слухов. Особо любопытные дамы ненавязчиво интересовались сроками моей «занятости при высочайшем дворе». Варвара парировала эти выпады, любопытство клиенток оставалось неудовлетворенным, зато кошельки исправно худели. Пробежав глазами стройные столбцы оплат, отсрочек и закупленных материалов, я проникся к ней искренним уважением. Эта женщина просто умница.

Раздав все заказы мастерам, указав что и как делать, я с разочарованием понял, что сложных заказов-то и нет, все было в пределах мастерства моих подчиненных. Поэтому я вернулся с чистой душой в поместье.

Там я направился в свою подземную лабораторию. В отличие от просторной архангельской мастерской с ее громоздкими станками, здесь царила теснота. Низкий каменный свод, забитые реактивами шкафы, отдельный стол для тонких операций. Несмотря на растопленную Прошкой печь, сырость быстро пробиралась под одежду. Я велел парнишке застегнуть жилет на все пуговицы — подвальный холод вгрызается в кости надолго.

На столешнице я разложил свой будущий бунт против Марии Феодоровны. Куски цветного стекла, старые запасы эмалевых порошков, тончайшая проволока, серебряные полоски и слюда. Ступка, щипцы, лупа. Прошка пожирал богатство глазами, но руки держал при себе. Дисциплина растет.

Я подцепил щипцами обычную эмалевую пластинку на металлической подложке и поднес к свече.

— Смотри. Цвет лежит на дне. Надежно и предсказуемо.

Ученик вытянул шею.

— А для Ее Величества это пойдет?

— Пойдет. И именно поэтому мы так делать не будем. Подобного она навидалась сполна.

Отложив пластинку, я взял пустую рамку с проволочными ячейками, без всякой подложки.

— Здесь дна нет. Только стенки. Эмаль должна держаться между ними и пропускать свет насквозь. Чуть передержишь в печи — получишь мутную лужу. Сделаешь ячейку шире допустимого — стекло треснет или высыплется. Дернешься раньше времени — начнешь все с нуля.

Прошка недоверчиво посмотрел на свет сквозь пустую рамку.

— Выходит, это вроде крошечного окна?

— Вроде того. Только это окно дама повесит себе на грудь, а мастер перед этим изведет гору бракованных деталей.

Пацан остался серьезным, понял, что я не шучу.

Первую пробную плавку мы провели ради тренировки моторики. Я заставил Прошку скрупулезно фиксировать размер ячеек, толщину перегородок, пропорции порошка и время выдержки. Поначалу он недоумевал: зачем протоколировать заведомый брак?

— Если эксперимент провалится, эти записи покажут нам, где именно мы свернули не туда, — пояснил я, наблюдая за его скрипящим пером. — Брак без документации — это мусор. Задокументированный брак — ступенька к результату.

В его тетрадке кривым почерком появилось: «мусор без памяти». Смешок я сдержал. По сути так и есть. Главное, суть уловил верно.

Ближе к вечеру, когда мы с Прошкой остужали очередную запоротую пластинку, на лестнице нарисовался Фигнер. Вниз спускаться не стал, встал на границе света и тени.