— «Или тот, кто вёл сыск, сам в их вину не верил», — сделал я себе зарубку.

— Посадите его, — велел я, — и выйдите оба.

Стражники усадили боярина на лавку и вышли. Лука Захарьич с минуту сидел, пережидая боль… потом поднял голову. Было ему за пятьдесят. Борода свалялась, под глазами синяки… Но рыжина в этой бороде пробивалась даже сквозь седину и грязь поруба.

— Пришёл, стало быть, — произнёс он первым. — Кха-ха…сам воевода московский поглядеть пришёл… на душегубов.

— Скажи мне, Лука Захарьич, — я сел напротив, — что я тебе сделал?

Он моргнул. Такого начала он не ждал… я видел, как он перекатывает вопрос в голове, ища подвох.

— Ничего, — ответил он. — В том-то и штука, боярин… ничего. Более того скажу. Род мой при тебе зажил лучше, чем при дедах живал. Арбалеты твои кто по городам возил? Мы возили… В Тверь да в Рязань. Казна наша на том вдвое выросла. Мне тебя со свету сживать всё одно, что корову резать, которая двумя вёдрами доится.

— Тогда кому вы дорогу перешли?

Лука Захарьич усмехнулся… разбитые губы дрогнули. И глядел он на меня теперь иначе.

— Так ты, выходит, сам понимаешь, что мы ни при чём?

— Не знаю, — соврал я. — Но я узнаю.

— Ищи уж быстрее, боярин, — он попробовал расправить плечи и сморщился. — Я не так молод, чтобы меня в сыром порубе держали. Помру… грех на тебя ляжет.

— Не помрёшь, — сказал я. — Велю, чтобы соломы вам дали и кормили по-людски… Расскажи мне про Никифора.

Старик нахмурился.

— А что Никифор… Племянник мой, покойного брата сын. В рындах не первый год ходил, службой дорожил, вина в рот не брал, в зернь не игрывал… — он вскинул на меня глаза. — Хоть режь меня, боярин… не мог он стрелять. Не мог.

— Дом его в ту же ночь сгорел. Кто жёг?

— Не мы, — Лука Захарьич качнул головой. — Нам в ту ночь не до огня было…

Он замолчал. И я молчал… Но одно подметил точно. Сломленные так не разговаривают… Захарьин был сильной породы.

— Потерпи ещё немного, Лука Захарьич, — поднимаясь сказал я.

Он посмотрел на меня снизу вверх… и ничего не ответил. Но когда стражники поднимали его с лавки, держался он уже чуть прямее.

Следом привели его старшего сына.

Ермолай Лукич был крепче отца… лет тридцати с небольшим. Руки висели так же безжизненно… но на ногах он держался сам и на лавку сел без чужой помощи.

С ним я пошёл кругами. Час, наверное, мы перебирали захарьинскую жизнь по ниточке… Начал с торговли. С кем соперничали, у кого перехватили арбалетный извоз, кто на них за это точил зуб. Он называл купцов, прикидывал… и сам же отметал.

— Обиды есть, боярин. Вражды нет. Мы никому глотку не рвали… с нами делились, и мы делились.

Спросил про соседей… Он ответил, что межевой спор был, лет десять назад, из-за пустоши… уладили миром, отец у тех соседей потом младшего крестил и простили друг другу все долги.

— Нам должны многие, — усмехнулся Ермолай. — Да не столько, чтобы за это целый род под топор подводить.

Спросил про службу… кто из рода при ком ходил, кому чем обязан. И тут ничего. Род как род… не из первых, не из последних.

И только когда я спросил про суды, он замялся.

— Тяжба у нас одна… — задумчиво сказал он. — С монастырём, третий год тянется.

— Подробнее.

— Дед наш двоюродный, помирая, отписал монастырю деревеньку. С покосами заливными да с рыбными ловлями по реке… на помин души. Только вот незадача, боярин. Дед последний год лежмя лежал и родных не узнавал… ложку мимо рта нёс. Какая там духовная… Но рука будто дедова, а послухи все как один… монастырские. Мы спорим, а суд-то по таким делам чей? Владычный… Церковь сама с собой судится, и сама себя судит. Угадай, боярин, в чью пользу.

— Велика деревенька?

— Дворов сорок. Да покосы, да ловли… рублей на триста добра, коли, по совести считать.

Я кивнул. Триста рублей… Из-за трёхсот рублей род боярский на дыбу не подводят, это понятно. Такие тяжбы на Руси у каждого второго… монастыри испокон веку прирастали вкладами умирающих, и родня с ними со скрипом, но уживалась.

Но внутри всё равно царапнуло.

Церковь. Куда ни ткни в этом деле… везде по краешку тянулся подол чёрной рясы.

* * *

Полдня после этого пролетели быстро.

Я затребовал у дьяков допросные листы по захарьинскому делу и просидел над ними до вечера. Но ни одной живой зацепки, ни одного конца, за который можно потянуть.

Ужинал я с великокняжеской семьёй.

Стол накрыли в малой палате… Иван, Настя и Елена, Тимофей на руках у няньки, сама Мария Борисовна во главе стола. Как и вчера, по правую её руку сидела Мария Ярославна, а дальше Дмитров с Меньшим… Кормили как всегда вкусно, тем более что подавали гуся с кашей и пироги с вязигой.

— А что же ты, Дмитрий Григорьевич, деток своих в Кремль не привёз? — обратилась вдруг ко мне Мария Ярославна. — Мои внуки со скуки маются, а тут и им веселье, и твоим пригляд. Уж я бы за ними как за родными ходила…

— Благодарствую за заботу, княгиня, — я склонил голову. — Только после случившегося дед с бабкой над ними трясутся… не отпустят. Да и старикам без внуков сейчас никак… они же душевное лекарство от скорби. Грех отнимать.

— И то верно, — покивала она. — Лекарство… как ты хорошо сказал. Сразу видно, что лекарь.

И улыбнулась мне… тепло, по-домашнему. На что я улыбнулся в ответ.

— Дмитрий Григорьевич, — подал голос Дмитров, отставляя кубок, — а Думу когда собирать мыслишь? Дела копятся… земли казанские не расписаны, доли не свёрстаны.

— Как войска из-под Казани воротятся, — ответил я. — Да бояре из вотчин съедутся… а раньше и смысла нет, потому как половины голосов не досчитаемся. Так что по первым холодам, князь.

Братья обменялись взглядами… и кивнули.

В этот момент в палату вошёл Глав.

Он был в новом кафтане, чёрная повязка наискось через лицо. У порога он стянул шапку и глубоко поклонился в пояс… и замер так, не разгибаясь, покуда Мария Борисовна не кивнула ему. Всё как положено человеку без чина, вошедшему туда, где ужинает Великий князь.

Он подошёл ко мне и зашептал на ухо. Громко зашептал… ровно так, чтобы слышали ближние.

— Господин… Богдан снова напился. На старом подворье засел, никого не пускает… Идёт в атаку, на весь двор кричит. И прощения просит… за смерть Алёны Андреевны.

Я поморщился и кивнул.

— Завтра его навещу.

Глав поклонился и сделал было шаг назад… но остановился, словно через силу.

— А ещё, господин… — он замялся. — Он в чём-то очень себя винит. Убивается прямо, смотреть страшно… Как бы руки на себя не наложил.

— Я завтра с ним поговорю, — прошипел я так, как шипят на слуг, сболтнувших лишнее при чужих людях.

Глав втянул голову в плечи, поклонился ещё раз и отошёл к дверям.

— «Скоморох, — подумал я ему вслед. — Одноглазый скоморох… цены тебе нет».

Сыграно было чисто. Разумеется, Богдан в этот час сидел на подворье, трезвый, как стёклышко… А вот для тех, кто слушал этот «шёпот»… а я не сомневался, что слушали…

Ночью мы вновь провели рокировку.

Десять курмышских, отоспавшихся за день, ушли ходами в покои Марии Борисовны. Ратмир на прощание молча показал мне кулак… это означало «держись там». Я так же молча кивнул, накинул плащ с капюшоном и спустился в подземный ход.

На подворье всё было по-прежнему… Мы разошлись по местам. Я устроился в нижней горнице у окна, чуть сдвинув ставень… арбалет на коленях, пара запасных болтов за голенищем. Вдоль стен разложили своё хозяйство остальные… у троих под рукой лежали холщовые сумки с гранатами. Фитили были подрезаны коротко, на два счёта.

Время тянулось…

Я сидел и думал про Алёну. Про то, что она ходила по этим половицам… что где-то здесь, у крыльца, её и… Я обрывал эту мысль и загонял её вглубь. Перед боем голова должна быть пустой и звонкой… а бой будет. Я чувствовал это чуйкой, которая почти не подводила меня.