— Что? — шёпотом спросил я.
— Ты не закончил, господин, — так же шёпотом ответила она. — Пожалуйста, расскажи её до конца.
Пришлось дорассказывать… уже для неё одной. Как богатыри выследили Змея у брода через Пучай-реку, как Илья принял его удар на щит, а Добрыня с Алёшей зашли с боков. Как рубили головы, а головы прирастали… пока Алёша не догадался присыпать срубленное место землёй родной, русской. И как вывели потом из пещер весь полон, всех до единого… и шли люди домой…
— Хорошая сказка, — сказала Нува. — Правильная.
И выскользнула из шатра… а я остался лежать и думать, что она опять умудрилась расслышать в детской сказке что-то своё.
Под утро Аня завозилась и захныкала. Я вынес её, полусонную, за полог, к поставленному для такого дела ведёрку… потом мы вернулись, и она уснула снова, я и шкурой укрыть не успел. Я лежал, слушал двойное сопение и ловил себя на простой мысли… вот ради этих двух сопящих носов вся моя война и затевается.
Днём мы продолжили путь.
Всего дорога заняла две с половиной недели… и словно сама погода решила, что раз уж мы дома, теперь можно.
Когда из-за поворота открылась Москва и над рекой поплыл колокольный звон, с неба пошёл снег. Первый… из тех, что к обеду наверняка растает. Но он падал на стяги, на плечи, на воду… и было в этом что-то до неприличия торжественное.
К реке высыпал город.
Народ толпился на пристанях по обоим берегам и гроздьями висел на заборах да крышах амбаров. От самой воды вверх, к воротам, выстроились полки… копейный лес по обе стороны дороги, начищенные шеломы ловили тусклый свет. Ближе к сходням стояли бояре. За боярами теснились купцы… а потом все остальные.
Первым на сходни ступил Иван. За ним Мария Борисовна.
И она сделала то, о чём мы уговорились ещё в Казани… остановилась, обернулась и жестом поставила меня рядом с собой. Хотя воеводе по чину положено идти позади.
По толпе прошёл шелест. Народ перешёптывался, тянул шеи… бояре стояли с каменными лицами, и по этим лицам всё было понятно лучше, чем по любым словам — не нравилось им, то, что они видели.
Я же тем временем вышел на берег, сделал два шага и опустился на колено. Вынул саблю из ножен… медленно, чтобы видели все… и положил её перед собой на ладони, клинком поперёк.
— Великий князь Иван Иванович! — я говорил в полный голос, и над берегом стало тихо. — Княгиня-регентша Мария Борисовна! Волей Божьей и вашим словом ходил я с войском на Казань. Ныне доношу перед всей Москвой… Казань пала. Пала под стягом Великого князя, и отныне на восходной границе Руси надолго встал мир. Ни одна мать на Волге больше не будет прятать детей от полона. — Я поднял саблю чуть выше. — Этим клинком я разил врагов престола… и клянусь перед Богом и людьми, он и впредь будет разить всякого, кто умыслит зло на Великого князя и на государыню-мать его. Верой и правдой… до последнего моего дня.
Иван подошёл ко мне и положил ладонь на саблю поверх моих рук и заговорил звонко, на весь берег.
— Принимаю клятву твою, Дмитрий Григорьевич! Ты делом и правдой доказал, что верен престолу. Под твоей рукой пали стены, которых не брал никто… и я, Великий князь Московский, говорю перед всеми — пока ты служишь Руси, Русь тебя в обиду не даст. Встань, воевода!
Я встал, вложил саблю в ножны и поклонился. Это был сильный ход с нашей стороны, но это было ещё не всё.
Вперёд вышла Мария Борисовна.
— Люди московские! Двести лет с восхода приходила на Русь беда. Оттуда жгли наши города, оттуда уводили в неволю жён и детей наших, и не было тому ни конца, ни управы. Ныне же смотрите… Великий князь, сын мой, вернулся из-под Казани с победой! Стены её пали, полон наш возвращён, больше двух тысяч православных душ вышли из ям. — Поднялся гул, который она терпеливо переждала. — Кланяюсь войску, что стояло насмерть. Кланяюсь воеводе, что привёл его к победе и вернул мне сына живым… как я и просила. Раненым будет призрение и казна. Семьям павших… земля и хлеб, слово моё в том порукой. А Москва… Москва нынче звонит в колокола, и звонить им три дня!
Берег взорвался рёвом. С крыш посыпались шапки, где-то в задних рядах затянули «славу», и её подхватили полки…
А потом вперёд вышла пожилая Мария Ярославна.
Старая княгиня выплыла из-за спин бояр в тёмной, но богатой шубе, и улыбка у неё была широкая и тёплая…
За её плечом стояли Дмитров и Меньшой. Оба поклонились мне… я ответил тем же.
— Радость-то какая на Руси, православные! — голос у старухи оказался сильным. — Внук мой… кровь Калиты… в одиннадцать лет привёл полки под Казань и взял её, как деды наши и мечтать не смели! Вот она, порода КНЯЖЕСКАЯ! Вот оно, единство рода нашего… когда сыновья Василия и внук его стоят заедино, никакой враг Руси не страшен. Молилась я за вас день и ночь… и вымолила! Слава Великому князю! Слава роду его!
— Слава-а! — послушно грянул берег.
Последним говорил митрополит. Кирилл поднял крест, дождался тишины… и она наступила мгновенно, у него это выходило лучше, чем у всех предыдущих ораторов.
— Чада мои! Двести лет земля наша молилась об избавлении… и услышал Господь молитву нашу. Не силой единой взята Казань, но верою вашей и правдою. Благословляю воинство христолюбивое, и град сей, и государя нашего юного, и матерь его… Идите и звоните, и пусть слышит всякий, что заступничество Божие над Русью! Аминь.
— Ами-и-инь, — выдохнули тысячи глоток, и над берегом закрестились… волной, от пристани до дальних заборов.
Если охарактеризовать всё это одним словом… показуха. Большая, продуманная, поставленная как следует… и нужная. Сегодня городу показали, что власть едина, победа общая, враг разбит, все свои. Народ это, как и задумывалось, проглотил.
До Кремля шли пешком.
Иван впереди, следом Мария Борисовна с Марией Ярославной. Я чуть позади, вместе с Рюриковичами и митрополитом.
В Кремле, едва мы поднялись на крыльцо, Мария Борисовна обернулась ко мне.
— Отобедаешь с дороги, Дмитрий Григорьевич? И князя Бледного зови.
— Благодарю, княгиня. Князь Бледный отбыл к себе на подворье, вместе с женой. Они же на время забрали внуков, — я не стал озвучивать вслух, что мне надо увидеть прежде что стало с моим подворьем, но Мария Борисовна кажется всё поняла. — Также я бы хотел увидеть Глава.
— Увидишь… — сказала она и добавила, понизив голос. — Не вздумай сейчас уехать на подворье. Люди не поймут, если воевода покинет Кремль через час после клятвы… скажут, что не всё гладко у престола со Строгановым. Останься до завтра. Утром поедешь куда захочешь… а Глава можно привезти и сюда.
Показуху… раз уж начали, надо доигрывать до конца.
— Хорошо, — сказал я и повернулся к Богдану. — Съезди на подворье. Привези Глава.
Богдан вернулся через час. А когда следом за ним в палату вошёл Глав… я на секунду забыл, что хотел сказать.
Одноглазый… чёрная повязка наискось через лицо, из-под неё к скуле сползал свежий ещё рубец. Он сильно похудел, щёки ввалились…
Мы шагнули друг к другу одновременно и обнялись.
— Живой, — сказал я.
— Куда я денусь, Дмитрий. — Он отстранился и усмехнулся. — Ты на рожу-то мою не смотри так. Мне даже нравится. Целиться теперь сподручнее… глаз закрывать не надо. — Он сделал паузу. — Мин с вами приплыла?
— Да, — ответил я.
— Ну и слава Богу. — Он немного помолчал и, оглядевшись по сторонам, подметив, что рядом никого лишнего нет, произнёс. — Боярин, тут такие дела…
Я поднёс палец к губам.
— Позже поговорим.
Глав осёкся на полуслове. Взгляд его метнулся по стенам палаты… и он понял всё с полужеста.
— Вина нам, — велел я только что вошедшему слуге. — Кубки, кувшин и мяса, в беседку на заднем дворе принесёшь.
Слуга кивнул и тут же удалился.
Беседка стояла заднем углу двора. Обычно в ней княгиня с детьми наблюдала за занятиями по фехтованию Ивана.
И для разговоров это было лучшее в Кремле. Со мной пошли трое. Богдан, Глав и Ратмир. Слуга принёс вино и убрался… я подождал, пока его шаги стихнут за углом, и оглядел своих.
