— Я был верен Алёне, — зачем-то сказал я.

— Вот в это я охотно верю, — Софья улыбнулась.

— Тогда зачем весь этот разговор?

Она пожала плечами.

— Чтобы лучше узнать тебя. Чтобы ты не ходил рядом со мной по рынку с таким лицом, будто делаешь мне одолжение. — Она искоса глянула на меня. — В конце концов… чтобы мы однажды стали друг другу не чужими. Родня по грамотам… это одно. Друзья… совсем другое. — Она сделала паузу. — Ведь рано или поздно мы с Ярославом переберёмся в Москву. И мне… нам нужны будут там друзья.

Я кивнул.

И знаете что? Будь я на её месте… делал бы ровно то же самое.

— Так о чём ты хотела со мной поговорить? — вернул я разговор в колею.

Софья не ответила. Вместо этого подошла к лавке с украшениями и склонилась над разложенным товаром.

— Смотри, какая прелесть, — она подняла к свету серебряный браслет. — Я даже не думала, что на Руси умеют такое делать.

Купец за прилавком расцвёл и завёл песню про мастеров с Городца. Софья слушала вполуха, вертела браслет на свету… и ждала. Ждала, что скажу я. Я разглядывал браслет и молчал. Пауза тянулась. Купец начал сбиваться со своей песни и переводить глаза с неё на меня.

Софья наконец поняла, что не дождётся, ухмыльнулась и покачала головой.

— Да-а… с тобой будет крайне непросто, — она отложила браслет и повернулась ко мне. — Хотя, знаешь… я ведь знаю, что это ты посоветовал Ярославу принести в нашу первую брачную ночь еды и вина. — Я приподнял бровь, и она тихо рассмеялась. — По сути, нашим с ним хорошим отношениям я должна быть благодарна тебе. Я была в таком удивлении… когда он не набросился на меня, как положено медведю, а предложил поесть и поговорить. Мы полночи проговорили тогда. — Она качнула головой. — И у меня до сих пор не умещается в голове, что человек, который берёт города и вешает предателей на заборах… может быть таким разносторонним.

— Софья, — сказал я, — чем ты хотела со мной поделиться?

Она несколько секунд смотрела мне в глаза.

— Хорошо. Я расскажу. Но после… ты хотя бы попробуй вести себя со мной потеплее. Не будь холодным изваянием, Дмитрий.

— Хорошо, я попробую.

Софья кивнула, взяла меня под руку и повела вдоль ряда, подальше от купеческих ушей. Нува приотстала, чтобы не мешать.

— Скажем так… пока ты стоял под Казанью, Андрей Фёдорович вёл с Москвой очень живую переписку. Гонцы через день, а то и чаще. А княгиня Ольга… — Софья тонко улыбнулась, — в курсе почти всех начинаний своего мужа. Поэтому в курсе и я.

— Допустим, — кивнул я.

— Скажи… как именно ты собираешься узнать, кто виноват?

Я ненадолго задумался. Врать не хотелось. Выкладывать всё… тоже.

— Наружу просочились сведения, — сказал я, — которые я обсуждал с Марией Борисовной один на один. Без третьих ушей… как нам тогда казалось.

Софья… надо отдать ей должное… поняла мгновенно. И глаза у неё блеснули.

— Значит, ты собираешься искать как ушли сведения… так понимаю скрытый ход?

— Да.

— Что ж… — она одобрительно качнула головой. — Должна признать, в Риме таких ходов было полно. Я и сама не раз слушала, о чём говорят люди, уверенные, что их никто не слышит. Даже в папских палатах.

Сказано это было буднично. Я покосился на неё…

— К чему ты всё это ведёшь? — спросил я.

Софья покачала головой.

— Ладно. Не буду ходить вокруг да около… вижу, тебе это не нравится. — Она остановилась и повернулась ко мне. — Скажи… ваш митрополит. К нему приходит столько прихожан. И каются… в грехах своих, в думах своих самых потаённых.

— Наверняка так и есть, — я уже понял, куда она клонит. — Но тайна исповеди…

— Дома… — произнесла Софья. — Вернее, в моём первом доме… и во втором тоже… о тайне исповеди твердили точно так же. С амвонов, в проповедях, в учёных спорах. Вот только выходило почему-то так… если человек доверял Господу сильный грех… такой, в котором злоумышляют против церкви или кесаря… или уже совершили злое… человек умирал. Быстро и по самым разным причинам. Лихорадка, разбойники на дороге, несвежая рыба, оступился на лестнице, подавился косточкой… Господь, видишь ли, спешил забрать грешника к себе…

— Наверное, в этом и отличие… — начал я.

— Нет, — перебила меня Софья, — ты не прав. Ты сам прекрасно знаешь… церковь обязана служить правителю и на его благо. Одно без другого долго существовать не может. Ни в Риме, ни в Константинополе… нигде. — Она смотрела мне прямо в глаза. — Если митрополит знает, кто стоит за смертью твоей жены… он обязан был помочь. Но он этого не сделал. — Она усмехнулась краешком губ. — Задай себе вопрос — почему?

А ведь она была права.

В том кремлёвском кабинете мы с Марией Борисовной обсуждали не только Думу и местничество. Мы говорили и о церковных землях… и вот что занятно… слух наружу вышел только про бояр да про местничество. Про землю церковную… тишина.

Дальше — больше. Вчера за столом Кирилл рассказывал застолью про камни в кладке, которые нельзя вынимать, про старину отеческую… и чуйка моя уже тогда шевельнулась и подняла голову. А теперь Софья, сама того не зная, сделала рядом ещё одну зарубку.

Правда эти мысли пока к делу не пришьёшь. Доказательств у меня не было.

Нужно было всё хорошенько обдумать.

Я повернулся к Софье.

— Спасибо за этот разговор. Он оказался во много раз интереснее, чем я предполагал.

— Вот видишь, — Софья снова взяла меня под руку. — А ты идти не хотел. Пойдём… купишь дочерям гостинцев и к браслету вернёмся. Выразишь мне благодарность за помощь.

— Хорошо, — ответил я.

Сам же подумал, что круг подозреваемых стал шире.

Глава 19

Через неделю начались сборы.

Начну с Григория… видит Бог, как мне нужна была его помощь в Москве… опыт, чутьё, сабля и спокойная голова за спиной. Попроси я его, и он несомненно согласился бы. Поэтому я и не просил.

В Курмыше у него Глафира с моим братом Иваном. Там он на своём месте… и там его никто не достанет.

Утром я прямо сказал, что он может отправляться домой. Отец долго смотрел на меня, потом кивнул.

— Твоя воля, — сказал он. — Но если позовёшь…

— Знаю, отец… знаю.

Он хмыкнул в бороду, и больше мы к этому не возвращались.

С Семёном вышла примерно такая же история. Мы обнялись и уговорились свидеться по весне… и всё.

Но совсем оставаться без поддержки близких людей я не собирался. Поэтому подошёл к Ратмиру. Он согласился раньше, чем я договорил.

— Одно условие, Дмитрий, — сказал он. — Семью заберу.

Условие было справедливым, и как раз из-за него мы задержались. Один учан, вместе с Ратмиром, Григорием, Семеном и несколькими дружинниками, ушёл от Нижнего Новгорода вниз по Волге, до устья Суры, и поднялся к Курмышу. Я готовился ждать дней десять… Ратмир обернулся за восемь. Привёз жену Марфу, дочь Дарью шестнадцати лет и сына Бориса четырнадцати.

Тесть, как и обещал тогда за медовухой, шёл с нами. Также он взял с собой жену. Оба хотели побывать на могиле дочери.

Маршрут мы с кормчими разобрали ещё до погрузки. Из Нижнего сразу в Оку, против течения. Мимо Мурома, дальше мещёрскими лесами к рязанским землям, оттуда к Коломне. Под Коломной в Оку впадает Москва-река… сворачиваем в неё и поднимаемся до самого города. Семь сотен вёрст с гаком, и все против воды. Кормчие божились уложиться в две недели. Я накинул сверху ещё половину. И, как показала жизнь, накинул не зря.

Первые дни я подолгу стоял на корме и думал. Раскладывал по полочкам всё, что знал, и всё, чего не знал.

Начнём с бояр.

Если смотреть правде в глаза… им нужен был я. Не Алёна. Убери меня, и рассыпается всё, что их бесит: пушки, Строгановка, худородный воевода во главе Думы, разговоры об отмене местничества. Алёна никому из них дороги не переходила. Она вела дом да ждала ребёнка. Да, её смертью меня стравливали с княгиней… и почти стравили. Но вот вопрос: зачем родовитым большая смута? У половины из них вотчины стоят по рубежам. Полыхнёт усобица, и их сёла первыми пожгут, их торговлю первой удавят. Боярам не нужна слабая Русь. Боярам нужна Русь прежняя… с лестницей, по которой их деды карабкались триста лет, и без выскочки, который эту лестницу собирается пилить. То есть без меня.