— Чёрт, — выругался он. Телега есть. Лошади нет. И виноват в этом был он сам. Потому что за безопасность отвечал именно он.

— Не поминай нечистого, — проворчал Митрий.

— Ты меня ещё поучи, — разозлился Богдан. Пятнадцать лет сопляку, а туда же.

Он посмотрел на своих.

— Я сейчас пойду быстро куплю на торге лошадь, и мы поедем за ворота. Митрий, ты пока за старшего. Заведи всех в дом и ждите меня.

— Так, может быть, без лошади? — спросила Инна. — Пешими, тише…

— С детьми? — Богдан посмотрел на неё. — Ты сейчас серьёзно?

Инна прикусила губу и ничего не ответила.

Ждать пришлось недолго, но все женщины вздрагивали, когда вдали слышались взрывы. Курмышские воины до сих пор держались.

Мимо окон проходил народ, и говорили так громко, что легко было услышать находясь в доме, где, наоборот, все сидели словно мышки… И из этих разговоров выходило, что бой в городе до сих пор идёт, а ещё… что всё уже вывернули наизнанку. Будто это Строгановы напали на Марию Борисовну. Будто это Алёна пыталась её убить, а доблестные рынды, наоборот, грудью защищали княгиню.

Гнев клокотал у всех, Митрий его прямо кожей чувствовал. Но все молчали. Понимали, что, если выдать себя сейчас, значит убить детей.

Наконец вернулся Богдан с немолодой лошадью. Вместе с Митрием запряг её, побросал в телегу сумки, усадил женщин и детей. Потом набрал из печи сажи и тщательно измазал женщинам лица, волосы, одежду. Мазал и мрачнел… потому как не помогала сажа. Не выглядели девушки крестьянками, хоть ты их в золе изваляй. Красавицы все как на подбор… Дмитриев дом других, похоже, не держал. А посреди них Нува, чёрная как ночь. Такую сажей не спрячешь, такую только мешком накрывать.

— Платок ниже, — сказал он ей. — На самые глаза. И не поднимай головы, что бы ни было.

К воротам подъезжали шагом. Богдан правил, опустив плечи, ссутулившись, как мужик после долгого торга. Женщины смотрели в дно телеги.

На воротах стоял стражник. Он скользнул взглядом по телеге, по бабам, по детям и вдруг остановился на Богдане. И глаза у него расширились.

— «Узнал», — догадался Богдан.

Он медленно покачал головой, мол — не сдавай… не надо. При этом медленно опустил руку к голенищу, где лежал кинжал. Убивать стражника на воротах, хуже не придумаешь, но выбора у него не оставалось.

— Я был с тобой под Сурой, — негромко сказал стражник. — Спиной к спине стоял.

Он помолчал, глядя куда-то мимо, поверх телеги.

— Я не знаю, что там у вас творится. Уводи женщин и детей. Ибо ради них мы тогда и лили кровь.

И отступил в сторону.

Богдан протянул ему руку, и тот крепко пожал её.

— Я этого никогда не забуду, — сказал Богдан.

Телега прогрохотала под воротной аркой и выкатилась на дорогу. Москва осталась за спиной. Богдан не оглянулся ни разу. Даже когда заехали на холм, с которого можно было увидеть Кремль… и крышу подворья Строгановых. Богдан боялся, что, если оглянется… увидит зарево над подворьем.

До Владимира добирались целых семь дней.

Шли обходными путями, сторонясь больших дорог и селений. Ночевали в лесу, огонь жгли малый и только в ямах, детей кутали во всё, что было. Хлеб покупали в деревушках по одному человеку. В основном ходил Митрий, самый неприметный, а остальные ждали в телеге, за околицей. Пару раз, заслышав стук копыт, укрывались в чаще от конных разъездов. Сворачивали в лес, зажимали лошади морду и стояли, пока топот не стихнет. Искали их эти всадники или просто ехали по своим делам, Богдан так и не понял.

И проверять не хотел.

Женщины держались лучше, чем он смел надеяться. Не ныли, не ссорились, по очереди несли детей, когда телегу приходилось разгружать на гатях. Только по ночам, сквозь сон, кто-нибудь из них начинал плакать… тихо так… что сердце в груди сжималось. Богдан в такие минуты вставал и уходил проверять лошадь. Но не потому, что лошадь было надо проверять, а потому что самому было тяжело на душе. Успокаивало только то, что он вывез свою семью целой и невредимой.

На седьмой день из-за леса показались валы и купола Владимира.

В город входили порознь, малыми кучками. А дальше сделали так, как уговорились ещё в дороге. В владыке Инна пошла одна. Женщина у церкви внимания не привлекает, а её Варлаам знал в лицо не первый год.

Инна отстояла службу в соборе от начала до конца, в заднем ряду, среди богомолок. Варлаам служил сам. Он постарел с последней их встречи.

И когда он в очередной раз повёл взглядом по пастве Инна поняла — он увидел. Узнал, при этом ни один мускул не дрогнул на его лице, служба потекла дальше, но она уже чувствовала — он поможет.

Когда всё закончилось и народ потянулся к выходу, к ней неслышно подошёл служка и тронул за рукав:

— Владыко велел провести.

В келье Варлаам ждал её стоя. Едва дверь закрылась, он шагнул навстречу и крепко обнял её… как родную дочь.

— Боже… Ты жива.

— Владыко, — Инна отстранилась, заглянула ему в лицо. — Ты уже знаешь?

— Да, знаю, — он перекрестился. — И вас уже ищут. Дорога до Нижнего и Курмыша прочёсывается вдоль и поперёк.

— Ты поможешь нам? — с надеждой спросила Инна.

— Мой дом, твой дом, — ответил он. И Инна тут же обняла Варлаама и зарыдала.

— Ну что ты… тише-тише…

Глава 10

Москва. Кремль.

Мария Борисовна.

Два дня после смерти Алёны.

Мария Борисовна застонала и разлепила глаза. Над ней плыл расписной потолок опочивальни с изображением трав и птиц.

Рядом тут же ахнули.

— Очнулась! — одна из служанок сорвалась с лавки и метнулась к дверям. — Очнулась! Великая княгиня очнулась!

Крик ударил по голове, и Мария Борисовна зажмурилась и переждала, когда боль утихнет. За дверями забегали, что-то упало и покатилось по половицам.

И почти сразу дверь распахнулась и вошёл митрополит Кирилл и перекрестился с порога.

— Ну, слава Богу. Жива.

— Что произошло? — спросила Мария Борисовна.

Собственный голос был севшим, а во рту было сухо.

Кирилл не ответил. Повёл рукой, и служанки потянулись вон, кланяясь на ходу и путаясь в подолах. А к постели шагнул человек в европейском платье, которого она не признала.

— Я прошу меня простить, — сказал он с акцентом, — но Великой княгине сейчас лучше всего отдыхать. Разговоры подождут до завтра.

— Кто это? — спросила Мария Борисовна, глядя на Кирилла.

— Медикус из Венеции. Мессер Пьетро Тревизан. Прибыл с посольством, что приехало за орудиями. Лучший лекарь из всех, кто нашёлся в Москве.

Она перевела взгляд на венецианца. Тот вежливо улыбнулся, всем своим видом показывая, как он рад её пробуждению.

— Пошёл вон.

Улыбка не дрогнула. Мессер Тревизан поклонился, подхватил свою сумку и быстро вышел.

Дверь затворилась. Они с Кириллом остались одни.

— Что произошло? — повторила она. — Сколько я здесь лежу?

— Два дня. — Кирилл придвинул стул и сел у изголовья. — А что ты помнишь последнее?

Она попыталась собрать память в кучу. Но память собираться не желала. — Последнее, что я помню… я ехала на подворье Строгановых. А потом…

Она осеклась. Глаза расширились сами собой.

— Не может быть, — с неверием произнесла княгиня и подняла взгляд на митрополита. — Алёна мертва?

— Да.

— Твою мать…

Она схватилась за голову. Боль накатила волной, выдавила из глаз слёзы.

— Как же больно… — прошипела она сквозь зубы.

Кирилл сидел молча. Просто ждал, пока приступ отпустит.

— Что было дальше? — спросила она, когда снова смогла говорить.

— Дальше был бой.

— Какой, к чертям, бой?

— Не богохульствуй, Мария Борисовна.

— Кирилл… — она выдохнула через нос. — Я сейчас не в том настроении, чтобы думать о высоких материях. Какой бой мог вообще быть? Ты хоть понимаешь, что произойдёт, когда Строганов узнает о смерти Алёны?