Алексей открыл рот, хотел, видно, оправдаться. Холмский тронул его за рукав, и тот смолчал. Правильно. Не время и не место. Данила Дмитриевич встретил мой взгляд спокойно. Он-то как раз единственный из всей этой компании ночью не соврал ни словом, и мы оба это знали. Но и он увёл дружину на холм. И это мы оба знали тоже.

Я развернул Барса и поехал к своим полкам.

Встал я рядом с Пронским. Дмитрий Андреевич стянул рукавицу, вытащил платок и протёр лицо… по вискам у него текло, хотя утро стояло прохладное.

— Я так понимаю, всё обошлось, — с затаённой радостью сказал он.

— Да. Но когда он попросил у меня саблю… — я качнул головой. — В какой-то момент я подумал, что всё кончено.

— Честно? — Пронский улыбнулся, пряча платок. — В тот момент и у меня ёкнуло. Но я знал, что ты сумеешь убедить Ивана. Что-что, а голова у мальчика умная. И светлая. Дай Бог, он эту голову сбережёт.

Я посмотрел, как полки на холме медленно приходят в движение.

— Дай Бог, мы эту голову сбережём, — поправил я. — Чтобы, когда он сядет на престол, у него хватило сил навести порядок в этом гадюшнике.

Пронский хмыкнул и ничего не ответил. А что тут ответишь. Мы оба в этом гадюшнике жили, и оба знали ему цену.

Казанское ханство.

Казань

Ибрагим-хан стоял на крепостной стене и смотрел вдаль, туда, где у русских творилось непонятное.

Началось всё ещё затемно… почти сразу после ночной вылазки, которую ещё придётся разбирать. Сначала на холм, в стороне от уруского лагеря, поднялись конные. Потом, когда рассвело, Ибрагим отчётливо разглядел, как орудия проклятых урусов разворачивают. На холм. На своих!

По всему выходило, что в войске неверных раздрай. Такой случай Аллах посылает раз в жизни и надо было ударить, пока волки грызут друг друга. Он стоял на стене, сжимал подзорную трубу, но пока не спешил не отдавать приказ.

В какой-то момент он повернулся к мурзам. Те стояли полукругом, на почтительном отдалении.

— Что вы думаете на этот счёт?

Думали они, как выяснилось, одинаково. Один за другим мурзы повторили одну и ту же мысль, разными словами, но с одинаковой готовностью… скорее всего, это уловка. Стоит воротам открыться и урусы ударят из своих орудий, которые не так уж сложно повернуть обратно, а потом и на стены Казани. Урус-воевода хитёр. Сурский палач умеет расставлять ловушки… осторожность угодна Аллаху.

Ибрагим слушал и мрачнел. Осторожность была угодна Аллаху, спору нет. Но что-то подсказывало ему, что сейчас устами его мурз говорит другое чувство, попроще. После ночного поля, заваленного его нукерами, никто из них не хотел выходить за ворота. Ни в ловушку, ни в настоящую щель между урускими полками.

Он снова поднял трубу. На холме различались стяги… московские, тверские и ещё чьи-то, он не знал всех этих шакальих меток. Внизу, кольцом охватывая холм, стояли остальные полки, и меж двух ратей ездили одинокие всадники.

Говорили о чём-то… И Ибрагим был готов душу отдать нечистому, только бы услышать… Одно слово, одна фраза и можно было бы попробовать разбить урусов и спасти Казань!

Ибрагим ждал. И когда солнце поднялось на две ладони, когда войска на равнине пришли в движение и потекли обратно, к лагерю, Ибрагим опустил трубу.

— Кто-нибудь скажет мне, что это было?

Несколько секунд стояла тишина. Потом вперёд выступил мурза Айдар, старший из рода Ширин.

— Великий хан, я думаю, это была уловка. Нас хотели выманить. Мы не поддались, и они ушли ни с чем.

— А я думаю, нет, — возразил мурза Тимер. — Я думаю, у них и вправду был настоящий раздор. Который мы проглядели и которым не воспользовались.

Ибрагим переводил взгляд с одного на другого. Оба могли быть правы. Оба могли ошибаться.

— И почему я не знаю, какой у них был раздор? — спросил он. — Урусы стоят под моими стенами! Чем ваши люди занимаются всё это время?

Мурзы поклонились. За всех ответил Айдар, глядя в камень стены.

— Великий хан, сегодня же ночью мы пошлём наших лучших воинов через стену. Возьмём кого-нибудь из урусов живым. И узнаем, что там происходило и что послужило причиной этих утренних скачек.

— Возьмите, — сказал Ибрагим. Он сделал паузу посмотрел на ров, рядом с которым складывали тела убитых. — А теперь я хочу услышать о потерях по ночной вылазке. Судя по тому, что я вижу, урусы больших потерь не понесли.

Советники переглянулись меж собой понимая, что их жизнь может оборваться до начала штурма русских.

* * *

Примерно через час я собрал военный совет у себя в шатре.

Народу набилось очень много. Рюриковичи, Шуйский, Холмский, Пронский, тысяцкие от всех земель. Семён встал у входа, Григорий — за моим плечом. Ярослава среди воевод не было. Разговор с ним я пока откладывал. Но не потому, что трусил, а потому, что говорить с ним сейчас было бессмысленно. Пусть протрезвеет…

И потом, я рассудил, что ему лучше пока не попадаться на глаза ни Ивану, ни Рюриковичам. Ночные его художества трактовать можно было по-разному, и половина трактовок кончалась плахой. И что бы он там ни устроил, и сколько бы нервов мне ни вымотал, но он оставался моим родственником. Братом Алёны.

Я обвёл собравшихся взглядом.

— Итак, — сказал я, — я собрал вас, чтобы обсудить сегодняшнее происшествие и расставить всё по местам, пока это не сделали за нас слухи.

Тут же стало тихо.

— Как вам, должно быть, известно моя жена убита. И, судя по донесениям двух гонцов, к этому причастна Мария Борисовна. В Москве моё подворье подверглось атаке. Судя по всему, с обеих сторон большие потери. Моя дружина полегла. Рынды княгини тоже. — Я сделал паузу. — Кто не знал, моя жена была беременна.

Кто-то из тысяцких перекрестился. За ним ещё двое.

— Судьба остальных моих детей и близких мне неизвестна, — продолжил я. — Их не нашли. Надеюсь, что их успели спрятать. В связи со всем этим я посылаю своего отца сначала в Нижний Новгород, к моему тестю. Потому как горе потери дочери сильно ударило по нему.

— Что ты имеешь в виду? — Дмитров тут же выступил вперёд.

Я вздохнул. Вот же не сидится человеку.

— Пролита кровь князей Бледных, — сказал я, как вдруг остановился, не желая нести высокопарную чушь. — Если простыми словами, Андрей Фёдорович очень любил Алёну. Она была его единственной дочерью.

Тем не менее я подбирал слова осторожно, обходя главное по дуге. Называть родного тестя мятежником вслух, при Рюриковичах, при Иване, простите… увольте. Но глупцов среди собравшихся было не так уж много и все всё поняли.

— Я правильно понял, — медленно проговорил Меньшой, — твой тесть собирает знамёна?

— Да, — не стал отрицать я, рано или поздно об этом и так все узнают.

Шатёр загудел.

Иван сидел справа от меня, на почётном месте, и до этой минуты молчал. Он поднял голову и посмотрел на меня очень серьёзно. И я примерно понимал, что он хочет спросить. Поэтому тут же произнёс.

— Я не собираюсь разворачивать войска и поддерживать его. У нас другая задача. — Я выдержал его взгляд. — Мой отец остудит тестя, и разберётся, что на самом деле произошло дома… Я в него верю.

Григорий за моим плечом не шелохнулся. Мы обговорили с ним это перед советом. Он только спросил «когда выезжать» и «сколько людей брать». Всё. Он бы уже отправился в путь, если бы не утренняя «неразбериха».

Я повысил голос, чтобы перекричать галдящих воевод.

— А мы постараемся выполнить задачу, за которой сюда пришли. Долгие месяцы дороги, сражений, потерь, штурмов острогов и крепостей… всё это будет зря, если мы сейчас начнём оглядываться на Москву. Казань… вот она, за рвом. Поэтому слушайте мои приказы, — поднял я руку, загибая пальцы. — Первое, углубляем ров. Вкапываем колья. Заканчиваем всю ту работу, которую не успели доделать вчера, дабы не допустить вылазки татар, как этой ночью. Второе, — загнул я второй палец, — караулы усилить. Третье, разъезды! По всем окрестностям дозоры утроить, а леса прочесать. Все тропы, все следы проверить. Не должно быть такого, чтобы казанцы снова оказались у нас за спиной.