Однако стоило в жизни произойти чему‑то, расходящемуся со сценарием в голове этой крохотной валькирии, как у переносицы возникала единственная, но глубокая морщина, в корне меняющая все лицо. Из приветливой девушки Вера превращалась в суровую, пусть и субтильного телосложения, женщину.
Вот, к примеру, захотела она пойти в рукопашку – и все. Никакие аргументы в духе: «девочки должны быть легкие и воздушные» не сработали. Вера с гордостью показывала первые синяки и хвасталась, как отделала мальчишек на год старше. И так было, к сожалению, со всем.
Процесс сепарации у нас прошел тоже своеобразно. Она поступила в Тверской государственный университет с прилагающимся проживанием в общежитии, а еще через полгода явилась ко мне домой и заявила, что переводится в столичный МИСИС (каким образом, для меня до сих пор оставалось загадкой) по вполне веской причине. Имя этой кудрявой причины было Леня, и он оказался полной противоположностью выражения «как за каменной стеной». Потому что эта ограда от невзгод оказалась рыхлой, ленивой и максимально оторванной от жизни.
Из того, что мне удалось выяснить, картина складывалась следующая: Леня являлся сыном преуспевающего коммерса, занимавшегося продажей керамической плитки в Твери, имел незаконченное высшее образование и желание покорить мир. Увы, характер для этой цели боженька выдал Лене наименее подходящий. Вьюноша искренне считал, что этот самый мир в какой‑то момент сам должен упасть к его ногам и разверзнуться. А он пока будет сидеть на берегу и смотреть на проплывающие трупы врагов.
Проблема заключалась в том, что Леня скорее не сидел на берегу, а лежал в раскидистой роще, даже не пытаясь смотреть, что там творится на воде.
Что в нем нашла моя Вера – понять было сложно. Я знал, что любовь вообще часто вопреки. Единственное, на что у меня хватило ума, так это не ставить жестких ультиматумов и не запрещать. Знал, что это все равно бесполезно и могло лишь испортить отношения с дочерью. Чего бы мне очень не хотелось.
– Комбинация с лица – охренели с утреца, – раздался знакомый и уже раздражающий голос Колянстоуна. – Миша, у тебя чего, дочь есть? Ничего такая. В маму, да?
Я повернулся, готовый убить взглядом. Сладкая парочка стояла у порога. Причем Витя затравленно смотрел на меня, понимая, что виноват, а вот головешка откровенно скалилась, забыв о чувстве самосохранения. Хотя, чего я удивляюсь, он же не на пустом месте тела лишился. Самое страшное с Колянстоуном уже случилось, и больше ему бояться было нечего.
– Миша, это он все, – пропищал жиртрест.
– Па, а это че за мужик? – поинтересовалась Вера.
– Ты их видишь?
– Ты меня с соседом своим путаешь, который непонятно что пьет. А я еще не ослепла, конечно вижу. А собачка ваша? – обратилась она к Вите. – Что за порода такая странная?
– Кавказская еблоухая, – развеселился Колянстоун. – В смысле, типа гав.
– Дворняжка, – пропищал Витя, все еще косясь на меня.
– Витя, ты иди пока в комнату, – процедил я сквозь зубы. – И шавку мерзкую свою забери, а то срет где ни попадя, – объяснил я дочке, – а оттуда уже ни шагу. А я пока готовкой займусь. Понятно?
– Миша, прости, я больше не буду.
– Да ты чего такой зашуганный, Витя? Мы же ничего такого не сделали. Да если хочешь знать…
Что именно Колянстоун собирался посоветовать жиртресту, я не узнал, потому что парочка скрылась в комнате, и нечисть сразу же затворила дверь. По поводу Вити я был уверен, этот подслушивать не будет, я его с помощью еды всегда хорошо мотивировал. И это даже несмотря на то, что мы пообедали полчаса назад. Если есть хоть что‑то стабильное в мире – это желание жиртреста покушать.
– Па, так кто это? Почему с тобой живет?
– Да это так, работаем вместе. У него квартиру залило, вот я и приютил. С этим его… псом.
– Кто ты и что с сделал с моим отцом? Не то что мне не нравится этот нездоровый альтруизм, но на тебя непохоже.
Я вздохнул. Эх, знала бы ты, моя родная, что тут за последнее время произошло и где я только не побывал. А про хист и его направление даже говорить не стоит. Я лишь вспомнил слова услышанные не так давно, поэтому их и повторил.
– Доброе дело веками помнится. Ты лучше скажи, что случилось?
– Почему обязательно должно что‑то случиться? – почти искренне возмутилась Вера.
Даже подперла руками бока, вот только морщина на переносице не возникла. Значит, дочка еще находилась не в режиме боевого столкновения.
– Ты мне звонишь раз в две недели, это в лучшем случае, – стал приводить аргументы я. – А здесь была последний раз полтора года назад. И то, чтобы загранпаспорт забрать. Так что давай без этого циркового представления. Что случилось?
Вот теперь знакомая мне морщинка появилась на лице дочки. Да и сама она как‑то резко посерьезнела.
– Проблемы с Леней, – вздохнула Вера.
– Расстались? – пытаясь отыграть максимальное сочувствие, спросил я.
Если честно, в день, когда они бы расстались, я, пусть и не большой любитель выпить, открыл бы бутылку шампанского. Вся проблема в том, что дочка унаследовала одну из моих черт характера, тоже была однолюбом.
– Нет, конечно, – тряхнула головой Вера. – Мы тут в Тверь вернулись…
– Как вернулись? А как же учеба?
– Ну бросила я, поняла, что не мое это. Не суть, слушай дальше.
Спокойней, Миша, вдох, выдох, вдох, выдох. Ничего критического не произошло. Просто твоя умная дочка бросила один из сильнейших институтов России, потому что это оказалось не ее. Обычное дело, можно сказать, житейское…
– У Ильи Павловича проблемы, поэтому мы с Леней вернулись в Тверь. Чтобы помочь и все такое.
Илья Павлович был тем самым коммерсом, отцом незабвенного одувана, чем‑то покорившего мою дочку.
– Давно?
– Пару месяцев как.
– Звонила и не сказала ничего. Ну актриса!
– Па, ты дашь мне нормально уже рассказать?
Я жестом закрыл рот невидимым ключом и выбросил его прочь. Странное дело, я сам не любил, когда все время перебивали, но вот здесь сделать ничего не мог. Для меня дочка до сих пор была несмышленой крохой, которой хотелось помогать и направлять в нужном векторе. И судя по тому, что она приехала в гости, помощь ей однозначно требовалась.
– Рассказывай.
– Короче, Илья Павлович решил расширяться, арендовал помещение в каком‑то строительном мегамаркете, завез товар, нанял продавцов, провел обучение, открылся, все как надо. А к нему через месяц приходит хозяин помещения и говорит, что на него другие плиточники жалуются. Вроде как по ценам демпингует, некоторые даже отказались аренду продлевать, поэтому теперь Илья Павлович должен платить больше. Беспредел, да?
Я дипломатично промолчал. Ты, моя хорошая, не видела, как в двухтысячных дела решались, когда целые составы отжимали потому что… потому. Вот тогда был беспредел.
– Ну, Илья Павлович и послал его. Открытым текстом. Сначала пытался договор показывать, говорить, что права не имеет, а потом разозлился. И послал. Чего‑то наговорил сгоряча. А этот арендодатель обиделся. Еще через неделю Илью Павловича арестовали. На него два уголовных дела завели, по 159‑й и 199‑й. Леня говорит, что выяснил – этот арендодатель какой‑то приблатненный тип и у него есть выходы на прокурора. Я думала, что так дела уже давно не делаются.
Я едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Не потому, что мне было смешно – повеселило замечание дочки. Куда же ты, родная, думаешь делись все братки из девяностых и двухтысячных? Нет, понятно, что многие из них лежат на центральных аллеях городских кладбищ под монументальными памятниками в человеческий рост. Однако и выжило порядочно, как правило, самые умные, хитрые и изворотливые. Они сменили малиновые пиджаки на олимпийки «Bosco» и итальянские бренды, а пацанские погоняла прикрыли золотыми табличками в красивых кабинетах.
С такими приходилось встречаться, кто‑то хорошо приспособился к новым временам, кто‑то с ностальгией оглядывался в прошлое, с улыбкой вспоминая, как они в девяносто восьмом «щеманули» «Озерских». Но в целом, люди не изменились. Постарели, обзавелись всякими болячками, чуть успокоились, но не изменились.
