– Не в этом дело. Все города на костях, и чем город обширнее, тем этих костей больше. Люди везде умирают, в домах, в машинах, на улицах. Чужане, да и рубежники быстро все забывают, а вот мы все чувствуем.
– И тут много?
– Именно здесь нет, хотя вон там, – указал он в сторону Медицинского университета, – смертей было достаточно1. Но много лет назад, там уж замолчали все давно. Однако ж имеется под боком и еще кое‑что, а там совсем другой душок. Ну, да ты сам все понимаешь.
Упырь подмигнул мне, хотя я, как и всегда, когда мне говорили «сам все понимаешь», – ни хрена не понимал. Какой душок? Что еще там под боком? Любят же все говорить загадками, словно в шарады играют. Вот только спросить я не успел, упырь уже навострился, потянул носом и зашагал вперед.
– У этой скамейки помер? – почти пробежал он мимо мемориала, остановившись возле деревянной площадки с бетонным основанием.
Мне, который видел фотографии из дела, оставалось лишь удивляться. Потому что мертвого Ридигера нашли как раз лежащим на одной из этих скамеек. Обнадеженный таким скорым успехом, я поспешил догонять упыря, который теперь все время втягивал носом, почти как собака‑ищейка.
– А у нас, в желтом доме, и валенок сношают, – не вытерпел Колянстоун.
Но сразу же получил оплеуху от Леры, которая его держала. Как по мне, вполне заслуженно. Нечего человеку мешать, когда он работает.
– Высокий такой, тоненький, – начал с видом сомелье, который попробовал вино, вещать Константин.
Что самое интересное, попал в точку. Ридигер‑младший был в отца, длинный и сухой.
– С детства одинокий, любви не видел. Оттого и рос таким несчастным.
Вот тут я уже был совершенно не согласен. Вырос он не несчастным, а мудаком, который считает, что ему все вокруг должны. Но это частности.
– Спроси, как он умер? – не выдержал я.
– Говорил же, что это не так работает, – сурово посмотрел на меня упырь. – Он болтает все, что на душе, все, что беспокоит. А мои вопросы ему по боку. Слушать надо, может, что и скажет. Да и голос тихий, половину не понимаю, словно умер давно.
– Нет, умер он как раз всего пару месяцев как.
– Тогда жди, и не мешай.
От нечего делать я стал шагать взад и вперед, потому что заняться действительно было нечем. С каждым разом уходя все дальше и дальше от замершего упыря. Пока не добрался до Советской, на другой стороне которой располагалась гимназия. Только взгляд у меня зацепился не за учебное заведение, а за кое‑что другое. И сказать честно, именно это ввело меня в состояние оцепенения.
Не знаю, сколько я стоял там, может, меньше минуты, а может, и четверть часа. Точно инсульт разбил, честное слово. Глаза говорили одно, а мозг категорически отказывался обрабатывать полученную информацию, потому что это было… дико.
Только спустя какое‑то время я метнулся назад и буквально волоком потащил за собой Леру.
– Миша, ты чего? Ты это, блин, пугаешь меня.
– Ага, все, засвистел котелок, – как‑то напрягся и Колянстоун.
– Ну‑ка заткнулись, вот это что? – указал я в сторону Путевого дворца, а если точнее – на белокаменные башни за ним.
– Миша, ты как? – неожиданно участливо спросила Лера.
– Поезд ушел, а машинист остался, – тяжело вздохнула головешка. – А я так и думал, что нехер со всякой нечистью якшаться.
– Ребята, я на грани нервного срыва, – пришлось мне признаться. – Давайте без издевательств и лживого участия. Просто скажите, что это за хреновина за Путевым дворцом?
– Я бы со словами поосторожнее, – пожала плечами Лера. – А то называть кремль Великого Князя Тверского хренью не очень красиво. Не, я сама к этим товарищам как бы без особого пиетета, но так, на всякий случай…
– Значит, не показалось, – вытер я со лба выступивший пот. – Кремль, выходит, тот самый, который разрушили хрен знает когда и так не восстановили.
– Блин, Миша, – хлопнула себя по лбу Лера, отчего головешка чуть не выпала из руки. – Я же все забываю, что ты новичок и многого не знаешь. Короче, ничего тут не рушили. Это просто рубежники глаза отвели, чтобы с чужанами краями разойтись. Мол, они сами по себе, мы сами. Мы, в смысле, они. Блин, ну ты понял.
– Понял, понял.
– Вон даже Путевой дворец рядом российскому императору построили, который чужанин. А сказать кому, что прямо тут, под задницей, резиденция главного Рубежника всех русский земель…
– Ну ты пуху не накидывай, – возмутился Колянстоун. – Есть еще Поволжье, новгородцы, опять же. С ними у нас всегда самые споры‑то и идут. Вроде союзники, но каждый только и ищет, как бы побольнее кого соседа боднуть.
– Все понятно, значит, там и сидит этот самый Великий Князь?
Вопрос был риторическим, поэтому отвечать мне не стали. Разве что Лера кивнула. У меня же тем временем наконец все начало вставать на свои места. Вот что мне так не понравилось, когда я шел мимо Путевого дворца, вот что давило на плечи невидимым грузом. А сказать по правде, со стороны белокаменного кремля действительно несло промыслом. От него подгибались колени, ноги становились ватными, подрагивали руки. Что удивительно, помню, именно здесь когда‑то с женой мы очень любили гулять. Может, это только на рубежников так действует?
– А что там? – спросил я. – Подворье?
Мой вопрос почему‑то очень развеселил парочку.
– Кто ж в вотчине Великого Князя будет тебе торговые ряды делать? – усмехнулся Колянстоун. – Что там – никому не ведомо. Нет, есть, конечно, рубежники, кому в кремль вход разрешен, но среди нас их примерно ноль.
– Я и в тверском Подворье не была, – призналась Лера.
– О, хочешь проведу? У меня там знакомых – жуть. Только ты мне за это поцелуй.
– Ага, щас. Знаю я твоих знакомых, половина тебя, поди, убить хочет, половина видеть не желает.
Я слушал перебранку вполуха, уже на автомате думая о своем. Даже не о том, как причудлива судьба. Среди коренных тверяков и прочих чужан бытовало мнение, что кремль давным‑давно разрушен, и от него даже ничего не осталось (только теперь я понял, что это, мягко говоря, подозрительно). А в то же самое время выяснилось, что он никуда не девался. Стоит на территории Дворцового сада, с набережной можно даже сквозь решетки заглянуть, вот только самого кремля никто не видит.
Но не менее удивительным было то, что именно неподалеку отдал богу душу Ридигер‑младший. Нет, что чужане мрут – дело, как бы сказать, житейское. Но вот мы имеем смерть мажора, в расследовании которой не захотел поучаствовать близкий друг, вхожий в рубежный мир, и непосредственно вотчина Великого Князя рядышком. Все это не просто не очень хорошо пахло, а прямо‑таки смердело.
– Миша, ты чего так смотришь, словно меня съесть хочешь? – спросил Колянстоун.
– Ничего я не хочу. Субпродуктами не питаюсь. Мысль у меня одна есть.
– Почему мне это уже не нравится? – поинтересовалась головешка.
Однако я чуть ли не галопом рванул обратно, к упырю. Надо сказать, что за время нашего отсутствия в жизни Константина решительно ничего не изменилось. Тот походил на закладчика, который что‑то искал под скамейкой. Одна лишь надежда на хист, способный отвести любопытные взгляды.
– Какие успехи?
– Если честно, то странно, – признался упырь. – Говорит много, но все путанно, словно эхом доносится. То про лес какой‑то, то про железные глаза.
– Константин, у меня есть небольшое предположение. Пойдем со мной.
– А как же умерший?
– Пойдем, пойдем. Идти мы будем медленно, а ты говори, если голос громче становится.
Вообще, это походило на игру «горячо‑холодно», происходившую в интерактивном режиме. К примеру, мы направились по диагонали к перекрестку Советской улицы и Волжского проезда, но Константин признался, что голос стал тише. Пришлось возвращаться и уже двигаться по прямой, по направлению к остановке «Соборная площадь». И вот здесь меня настигла первая удача.
– О, слышно. И говорит не так сбивчиво, правда, с паузами.
Мы перешли дорогу, направившись к стадиону, но вскоре упырь замахал руками и приказал возвращаться, и ткнув в сторону Путевого дворца. Вот здесь мне в первый раз стало не по себе. Почему‑то казалось, что я знаю, куда приведет нас набиравший силу голос Ридигера‑младшего. И надо сказать, я не ошибся.
