Второго рвали дольше. Ему не повезло, верёвки держались, тело тянулось, а порваться никак не хотело. Татары гоготали, нахлёстывали коней.

— Суки… — вырвалось у меня. В этот момент я увидел, что ко мне наконец-то подвели Барса, но уже было поздно.

Настала очередь третьего и его конец был быстрым…

— Урусы, — прокричал нам Ибрагим, приблизившись метров до трехсот, — кровь этих шайтанов только начало! Вас всех ждёт такая смерть, если вы не вернётесь к своим бабам под юбки. Идите и лежите на своих печах, пока мы добрые!

После этого он пришпорил коня и понёсся к своим. И вскоре они скрылись за линией своего лагеря.

Я повернулся к Ярославу.

— Прикажи своим забрать тела. Надо похоронить их достойно.

— Хорошо, — сказал он.

Одного взгляда хватило, чтобы понять, как он зол. Лицо у него стало красным, а желваки ходили под скулами. И я прекрасно понимал его состояние. Он хотел крови убийц его людей…

Окликнув сопровождавших его воинов, он ушёл. А я посмотрел на Иву.

Она всё ещё стояла, не двигаясь, и смотрела в точку на поле.

— Ну что, — сказал я, — не пожалела, что в поход пошла?

Она подняла на меня глаза.

— Зачем они их убили? Они же были безоружны.

— Потому что это война, — ответил я. — Они мстили за то, что мы ночью из пушек по ним стреляли… за то, что пришли на их землю. — Я сделал паузу, немного подумав. — Может, не будь той вылазки, они бы пленных и не тронули. Подержали бы да обменяли потом на своих. Но сейчас они злы на нас. А злость — она выхода требует. Вот и выместили на нижегородцах.

— Это несправедливо, — сказала Ива.

— Война никогда не бывает справедливой. Что бы про неё в песнях ни пели. — Я немного помолчал. — Как я уже сказал, это мы пришли на их землю, а не они к нам. Вот они и злятся, боясь, что война придёт к ним в дом.

— Но татары сами вечно к нам ходят, — она нахмурилась. — Жгут, в полон уводят.

— Верно, — кивнул я. — Мы пришли, чтобы одной войной избежать десяти. Чтобы лет через сто никто на Суре не вздрагивал от слова «татарин». Хотим присоединить казанцев. Сделать так, чтобы они стали с нами одним народом.

Ива задумалась, потом покачала головой.

— Я такого даже представить не могу, — сказала она.

Я усмехнулся.

— Поверь. Пройдёт сотня лет, может, больше, может, меньше… и наши народы срастутся. Будут одну кашу есть да одних детей крестить. Просто на это нужно время. Много времени. Больше, чем ты или я проживём.

Она помолчала, глядя на поле, где люди Ярослава уже накрывали тела рогожей. А потом задала очень интересный вопрос.

— А когда мы будем воевать с другими странами, — задумчиво проговорила Ива, — как мы сможем доверять казанцам? Вдруг они нам в спину ударят?

Я помолчал, подбирая слова.

— Будет нелегко, — медленно сказал я, — и, наверное, поначалу никакого доверия не будет. Любой завоёванный народ сперва ненавидит. Это нормально. Глупо ждать, что вчерашний враг сегодня улыбнётся.

— Тогда как?

— А вот так. — Мы прошли к моему костру, где холопы уже готовили завтрак. И, сев на самодельные лавки, я продолжил. — Завоевать землю саблей легко, но удержать саблей — нельзя.

— Тогда как? — снова спросила Ива.

— Был один народ далеко на юге, — я имел в виду римлян, но ей это название ничего не сказало бы, — огромное царство построили. И держали его не только мечом. Они побеждённым давали то, чего у тех раньше не было. Дороги. Торговлю. Закон один для всех… что для своего, что для чужого. Знатных людей покорённой земли не вырезали под корень, а звали к себе. Давали чины, давали место подле правителя. И через два-три поколения внук побеждённого уже считал себя своим. Кровь та же, а в голове — уже наше.

— Значит, надо их подкупить, — недоверчиво сказала Ива.

— Не подкупить. Сделать так, чтобы им с нами было выгоднее, чем против нас. — Я немного помолчал. — Знатному казанцу что нужно? Чтобы земля его осталась за ним. Чтобы сын его при дворе ходил не последним человеком. Чтобы веру его не трогали без нужды. Дашь ему это, и он сто раз подумает, прежде чем ножом в спину бить.

Ива внимательно слушала.

— А кто из их знати самый верный окажется, — продолжил я, — того и приближать. Пусть другие видят, что за службу честную есть возможность подняться. А за удар в спину… потерять голову и род. Иными словами, надо стараться вести себя по правилу кнута и пряника, сестрёнка. На одном кнуте долго не проедешь, люди озвереют. Одним пряником… на шею сядут. Надо стараться, чтобы всё вместе было.

— А если всё равно ударят?

— Кто-то ударит, — честно сказал я. — Всегда найдётся дурак или гордец, которому свобода дороже сытой жизни. Таких будем ловить и громко казнить. Но если большинству жить под нами окажется лучше, чем грызться между собой да в набеги ходить… большинство нас и удержит. Сами своих смутьянов выдадут. Народ он ведь не за свободу горой стоит. Он за сытость да за покой.

— И это всё? — спросила Ива.

— Ты о чём?

— Ну-у, я слышала, что в далёких землях есть княжество и там вроде государя Влад зовут. Он пока маленьким был жил в Османской империи.

Память примерно уже нарисовала о ком говорит Ива. И честно, я даже представить не мог, что живу в одно время с очень известным Владом Цепеш (Колосажателем).

— Откуда ты про него слышала? — спросил я.

— На торге, от купцов, — ответила Ива.

— И что говорят о нём?

— Что судьба у него не простая и что он сидит в плену у венгров уже восемь лет.

— Вот оно как… — задумчиво произнес я, сделав зарубку в памяти обязательно напрячь Глава узнать о нём поподробнее.

Вспомнив с чего начался разговор, я понял, что хотела спросить Ива.

— Да, ты права, заложники тоже помогают привести к покорности завоеванные страны. Возьмёшь сына знатного на «воспитание» к великокняжескому двору, и отец десять раз подумает стоит ли воду мутить. — Заметив, как скривилась Ива, добавил. — Да, это грязно, но таковы правила, по которым живут все правители. И, если понадобится, Великая княгиня и Иван тоже так будут поступать.

Разговор с Ивой я считал законченным, и мы зашагали к шатру Ивана. Тянуть тут было нельзя. Мальчишка обиду затаит, а потом будет дуться. А мне его расположение нужно было больше, чем ему моё. Так что лучше сразу прийти, объясниться и постараться перевести всё в шутку… пока обида не пустила корни.

Но мы не успели дойти.

Меня перехватил Семён. Он подъехал сбоку, осадил коня и спрыгнул рядом с нами.

— Нашёл, — сказал он. Хоть уже было поздно, но нужно было понять, как это вообще произошло.

— Ну?

— Следы замести пытались. Хорошо пытались, не абы как. — Он указал головой вдаль, где я знал, что располагаются болота, продолжил. — Через топь ведут, там тропка есть.

— Широкая тропка? — тут же спросил я.

— Нет, — Семён качнул головой. — Узкая и на конях там не пройти. Пешему-то осторожно ступать надо, не то с головой уйдёшь.

— Ясно, — с облегчением выдохнул я.

Одной заботой меньше. Конница в спину нам через ту топь не зайдёт, а пешие лазутчики — это мелочь, которую можно прикрыть караулами.

Я повернулся к Иве.

— Иди к Великому князю. И если он серчать будет… а он будет, постарайся сгладить. Уверен, у тебя выйдет.

Ива прищурилась.

— Старший братец, — протянула она таким елейным голоском, что я аж поперхнулся, — на что это ты намекаешь?

— Я… — начал было я.

Но её было уже не остановить.

— Неужто ты хочешь, чтобы я применила к князю женское очарование? — и посмотрела на меня этак невинно, хлопая ресницами.

— «Вот же зараза. Четырнадцать лет, а язык как клинок», — подумал я и уже открыл рот, чтобы осадить, но меня опередили.

Семён положил ей руку на плечо.

— Дорогая моя ученица, — расплылся он в улыбке, от которой у меня самого спину холодком прошибло. Было в этой улыбке, что-то Григорьевское… Он также на меня смотрел во время тренировок с клинком. Тем временем Семён продолжил. — Гляжу я, Дмитрий тебе в Москве воли дал через край. И не по годам ты много знаешь про мужей да жён. Взрослой себя возомнила?