Я покачал головой и нахмурился, вспомнив про своего первого коня.
— Да… — ответил я.
— Ну так пусть этот тебе послужит не хуже, — Пронский похлопал коня по крупу. — Кровей он добрых, от ногайских маток. Хотел себе оставить, но поездив на нём понял, что для меня он уже слишком резв.
Недолго думая, я взял повод, и конь шагнул ко мне, ткнулся губами в лечо, ища угощение.
— «Зараза, уже понял к кому в руки попал», — усмехнулся я.
— Спасибо тебе, Дмитрий Андреевич, — с благодарностью сказал я. Подарок был точно не из дешёвых. — Угодил так угодил.
Тем более, что Искра так-то принадлежала Алёне. Я и так уже изрядно ей пользовался.
— Как его зовут? — спросил я.
— Барс. — ответил Пронский. Я посмотрел на коня, наклонил голову и понял, что эта кличка ему очень подходит. Какая-то кошачья грация проглядывалась в нём.
* * *
Потом заявились послы из Казани, хотя, откровенно говоря, их я не ждал.
Прибыли сразу двое: один от Ибрагима, другой от Халиля. И вот это меня позабавило отдельно. Потому что Ибрагим с Халилем были братьями, и братьями, мягко говоря, не дружными. Именно они грызлись за казанский стол (престол) не первый год, делили улусы, переманивали мурз.
Глав мне про их свару докладывал исправно, и картина выходила крайне выгодная для похода. Ханство буквально трещало изнутри. И то, что послы приехали порознь, но с одной и той же целью, лучшее тому подтверждение. Каждый боялся, что брат договорится первым и за его спиной.
Двоевластие во всей его красе.
Мурыжить их не стали, и на следующий день назначили переговоры в Москве. Вечером поговорил с княгиней, обсудили линию поведения, и на следующий день она, сославшись на здоровье не пришла. Причём об этом мне сообщили за пять минут до начала встречи. У меня даже мысль промелькнула: правда ей нездоровилось или она просто решила снова на меня всё скинуть. Хотя в последнее время она этим не грешила… вроде.
Со мной были Холмский, Шуйский и Пронский. Все трое стали моими советниками в грядущем походе и сидели по правую руку, придавая делу вес. Послы говорили долго. Про дружбу, про древние обычаи, про то, что Казань Москве не враг. Я слушал и ждал, когда они дойдут до дела. Хотя, дело было простое, Казань хотела мира… любого, лишь бы не воевать сейчас.
— Передайте ханам, — сказал я когда оба посла выдохлись, — условия Великой княгини таковы. Казань входит под руку Великого Московского княжества. Дань, пошлины с торга, русским купцам свободный путь.
Я выждал, пока толмач переведёт.
Послы переглянулись. Потом тот, что от Ибрагима, заговорил. Дескать, Казань не Новгород, стен не сдаст и, если Москва пойдёт войной, оба хана забудут распри, объединятся и выставят войско не меньше московского.
Я едва не усмехнулся. Объединятся они… ага, как же. Эти двое скорее друг другу глотки перегрызут, чем встанут плечом к плечу.
— Послушайте меня, — нахмурившись, сказал я. — Два года назад под Сурой я разбил хана Ахмата. У него было восемьдесят тысяч сабель. Войско его было справное, не ослабленное сварами, не делёное надвое промеж братьев. И где теперь то войско? Лежит в земле, и сам Ахмат… там же. — Я обвёл послов тяжелым взглядом. — Так сколько, по-вашему, выставит ханство, которое само себе кровь пускает?
Толмач переводил, и я видел, как у послов меняются лица. Они знали, что я говорю правду. И знали, что про объединение врут.
Я немного выждал, дал словам осесть и заговорил снова.
— Условия передам ещё раз, чтобы ханы их хорошо запомнили. Земля остаётся за теми, кто на ней сидит. Мурзы и беки, что присягнут Москве, владений своих не лишатся. Кто служил хану, будет служить Великому князю и получать за то жалование. Веру никто не трогает. Молитесь, кому молились, мечети ваши стоять будут, муфтиев и мулл с земли никто не гонит. — Я выдержал паузу. — Москва берёт Казань под руку. Хан садится на стол (престол) с соизволения Великой княгини, и над ним её власть. Дань, пошлины с торга, русским купцам свободный путь. Это крайне честные условия.
Посол, что от Ибрагима, с недовольством в голосе заговорил, да так быстро, что толмач едва поспевал за ним.
Дескать, условия всё равно что кабальные. Знать казанская под чужую руку не пойдёт, гордость не позволит. И земли свои держать под московским наместником — это не владеть, а кланяться. И что никто из беков на такое не согласится.
— Если выступите против нас, — вторил посол от Халиля, — мы соединимся и выставим не меньше вашего войска.
— Не выставите, — сказал я. — Но это ваше право, пробовать.
Я дал им ещё немного времени посовещаться. Хотя и так знал ответ…
И через два часа послы, не сами, а через слуг, передали отказ и, не став задерживаться, отправились восвояси.
Для нас это не стало чем-то удивительным.
И я ещё раз проговорил с Хомским, Шуйским и Пронским, о том, что через два дня выдвигаемся в сторону Нижнего Новгорода. После этого мои советники ушли заканчивать последние приготовления к отправке. Вернее, советники отправились, а я же пошёл на доклад к Марии Борисовне.
От слуг я узнал, что она находится в своих покоях. И сразу направился туда. У дверей рынды, уже привыкнув к тому, что в Кремле мне все двери открыты, пропустили меня без разговоров.
Мария Борисовна лежала на кровати и, когда я вошёл, лишь приподнялась на локтях.
В углу остановилась девка с кувшином. Я глянул на неё, и она, даже не дождавшись слова от княгини, шмыгнула за дверь, прикрыв её за собой. Я проводил её взглядом, подошёл к княгине.
— С тобой всё в порядке, Маш? — спросил я.
Она слабо улыбнулась.
— Не знаю. Проснулась нынче, а на душе неспокойно. Сердце будто выскочить хочет.
Я взял её за руку, чтобы смерить пульс, и сразу понял, что у неё жар.
— Да ты горишь, — сказал я.
— Наверное, — согласилась она и опять улыбнулась, на этот раз с хитрецой, которую я за ней знал слишком хорошо. — Может, ты снова поиграешь со мной в доктора?
Я не сдержал ехидной ухмылки.
— Маша, ты неисправима, — сказал я. — Лежишь больная, а всё туда же.
— Ничего не могу с собой поделать, — ответила она, и в голосе не было ни тени смущения.
Я хмыкнул про себя и взялся за дело. В последнее время я почти не занимался лечением. В основном этим занимался Федор, который набрал сразу семерых парней в ученики. Я, разумеется, старался присутствовать на практических занятиях. Переломы, колото-резанные раны, обморожения, ампутация. Вместе с Федором показывал, как накладывать жгуты, промывать раны, но почти всё на себя взял именно он.
Как и его жена Инна… прославившаяся по всей Москве, как лучшая повитуха. Она пока учениц брать не спешила, хотя я не раз намекал. Но у неё было вполне обоснованное оправдание. Годовалая девочка по имени Света. И брать учениц у неё не было времени.
Тем не менее мои руки помнили, что и как надо делать. Нащупал пульс на запястье. С ним всё было в порядке, сердце и впрямь немного спешило, но это объяснялось повышенной температурой. Потом я заглянул ей в глаза, проверил зрачки… затем горло — слегка красное, насморка нет, лимфоузлы в норме.
— Где болит? — спросил я. — Показывай.
Она показала на левый бок. Но, кажется, это она сделала для того, чтобы я промял её живот. Потому как всё время следила за мной глазами.
— Ну, лекарь? — спросила она. — Жить долго буду или за попом посылать?
— Не дождёшься, — усмехнувшись сказал я. — Продуло тебя где-то. — Про себя же подумал, что всё говорит про обычное ОРВИ в легкой форме. — Самое лучшее для тебя, — продолжил я, — лежать. Делами лучше не нагружайся и просто отдыхай. Тебе сейчас нужны постель, тепло и питьё, да побольше. А ещё лучше с малиной, если найдётся.
— Найдётся, конечно, — кивнула она.
— И вот ещё что. — Я выпрямился. — С детьми тебе пока лучше не видеться. Пока легче не станет.
Мария Борисовна чуть помрачнела, но кивнула.
